— Не могу на это смотреть… Никак не могу смириться с тем, что происходит. Боится за меня, не хочет принимать реальность… — тихо произнесла Марта, словно размышляя вслух.
Костя, чистивший возле столика апельсин для Марты, обернулся:
— Я не люблю лицемерить и лгать, Марта. Положение у тебя и впрямь аховое. Сейчас скажу тебе одну вещь — обещай, что не прибьёшь меня за дерзость. Я видел сон. Ты, я и маленькая девочка…
Он на мгновение замолчал, собираясь с мыслями, а потом продолжил:
— Для тебя уже, конечно, не секрет, что я люблю тебя всем сердцем. Люблю больше своей жизни. Так вот, сон был фантастически красочный: мы все вместе катались на карусели в развлекательном центре, потом ели почему‑то хот‑доги в кафе, шутили и смеялись. Та девочка была точной твоей копией. И вдруг я понял… Девочки же снятся тогда, когда людям потом случается какое‑то чудо.
Костя глубоко вдохнул и добавил:
— Я не экстрасенс, не гадалка, не прорицатель. Но именно после этого сна понял: чудо будет. Наше с тобой общее. Ты поправишься. Мы будем вместе. У нас будет дочь — такая же прекрасная, как ты.
Марта впервые за множество дней слабо улыбнулась:
— А как быть с маленьким нюансом по имени Максим? Мы сдадим его в утиль?
Костя ушам своим не поверил: Марта так лихо шутила по поводу своего мужа — это казалось невозможным. Любящий мужчина бывает слаб и несдержан: Константин воспринял слова Марты как некое поощрение. В два прыжка он оказался у дивана, на котором сидела молодая женщина, и прильнул к её губам.
Марта его не прогнала, только заметила:
— Твои губы пахнут апельсинами. Ты там чистил тропический плод или его ел?
Костя выдохнул, боясь, что Марта придёт в бешенство от его поступка, и пояснил:
— Попробовал одну дольку, чтобы тебе апельсин не показался кислым. Я же должен тебя от всего оберегать.
За окном смеркалось. Марта вдруг погрустнела:
— Тебе скоро смену сдавать, я опять останусь одна. Завтра Максим прилетает, обещал навестить. Так странно… Я совсем не хочу его видеть. Он остался в той моей благополучной жизни, а ты — со мной в этой, чудовищной и ныне реальной. Мир меняется, иногда неожиданно для нас.
Константин с надеждой посмотрел на Марту:
— Ты согласна, когда болезнь отступит, быть со мной, любимая? Если это так, хочешь, я сейчас позвоню напарнику, что‑нибудь придумаю и никуда уходить не буду. Останусь стражем у твоих дверей.
Марта опять слабо улыбнулась:
— Хорошо, но только при одном условии. Мне терять уже нечего. Ты придёшь ко мне этой ночью и согреешь меня, согласен? Не побоишься гнева самого Кротова, если нас застукают?
Костя думал, что ослышался: быть рядом с ней, с Мартой — такого просто не могло быть. Вслух он произнёс другое:
— Я за тобой хоть в огонь, хоть в воду, Марта. Сейчас вот только договорюсь со сменщиком. Я и не мечтал о таком счастье — согреть тебя хоть немного.
Костю волновала причина такого предложения Марты. Было в нём что‑то очень уж отчаянное: ею двигало неестественное желание, что‑то совсем другое, и он очень хотел узнать, что именно.
Напарник согласился уступить ему дежурство безропотно — даже обрадовался, что не надо ехать на смену через весь город. Можно было уже отправляться к Марте в палату, но Костя всячески оттягивал этот момент. Долго стоял под душем, попросив медсестру побыть немного на его посту у палаты. Потом зачем‑то тщательно брился, вернулся к своему креслу у входа в покои Марты, но всё не решался к ней войти.
Он, наверное, так просидел бы ещё долго, но тут из двери выглянула Марта и спокойно спросила:
— Ты передумал? Я пойму, если это так. На объект мужского внимания со своей болезнью я сейчас не очень похожа. Ты скажи прямо, я не обижусь.
И Костя сделал шаг вперёд — шагнул за ней в тёплое помещение, всё ещё пахнувшее апельсинами.
За спиной остался оставленный им пост у двери и годы мыслей о Марте. Никогда прежде ему не приходили мечты о том, что он окажется возле неё столь близко. Он всё ещё не верил в реальность происходящего.
Потом была их ночь, которая обоим запомнилась бесконечной нежностью и теплом. Константин впервые был с той, что была ему дороже жизни. Марта познала, как может любить мужчина, который готов ради неё на всё. В её голову не лезли никакие глупые сравнения двух мужчин: никто не лучше и не хуже — они просто разные.
Вспомнилась фраза из какой‑то книги о том, что бывает так: человек влюбляется в чью‑то душу, а потом улетает на небеса, обнимая тело. Ей стало казаться, что так выглядит их с Костей история.
Ранним утром оба наконец уснули. От огласки их спас только невероятно тонкий слух Кости, его умение вскакивать в считаные секунды в экстремальных условиях. Помехой стал негромкий стук в дверь, которую они благоразумно заперли на щеколду.
— Марта, дорогая, это я, твой муж. Ты чего это вздумала закрываться? Я с аэропорта прямо к тебе, — раздался голос Максима.
Константин тут же аккуратно разбудил любимую и кивком указал ей на дверь, куда продолжал стучаться Максим. Марта спокойно показала ему пальцем на огромный платяной шкаф — Костя бесшумно исчез за мягко открывшейся створкой. Ему претило такое двойственное положение, но делать было нечего: он не мог вовлечь Марту в неловкую ситуацию.
Марта между тем медленно встала и на цыпочках пробралась к двери. Открыла её.
— Максим, извини, я так плохо себя чувствую. Мне кажется, что жить мне осталось совсем недолго. Я еле встала, чтобы открыть тебе дверь, а закрыла её, чтобы меня никто не беспокоил. Зачем мне такая жизнь? Она превратилась в одно сплошное мучение. Я не ожидала, что ты будешь так рано, даже в порядок себя не привела, — тихо произнесла она.
Максим сухо поцеловал её в щёку и нахмурился:
— Иди ложись. Тебе стоит ещё вздремнуть. Ты неважно выглядишь. А я пока тихо посижу в кресле, полистаю бумаги.
Марта подчинилась, улеглась опять на кровать и натянула одеяло до самого подбородка. В комнате воцарилась тишина, которую изредка нарушал лишь шелест листков, с которыми возился Максим. Так прошло полчаса.
Костя в платяном шкафу старался почти не шевелиться. Только достал из кармана штанов сотовый телефон — он успел быстро натянуть их на себя при появлении Макса.
А потом муж Марты вдруг с усмешкой поднялся со своего места, проследовал к её постели и наклонился над «спящей» женщиной. Константин не смог бы себе объяснить, почему нажал на кнопку «Запись» на экране своего смартфона. Ему показалось, что сейчас произойдёт нечто значимое, важное для его любимой, — поэтому он решил быть начеку.
Максим чётко и внятно проговорил каким‑то шелестящим шёпотом:
— Опять спишь… Как же ты мне надоела, моя дорогая. Можно даже сказать, опротивела. Я долго шёл, прятался за спиной твоего папаши ради своего благополучия. Специально тебя хмурил в университете, узнав, что твой отец — богатенький Буратино. Теперь я могу снять с себя эти кротовские оковы.
Мне предложили работу в городке, где живёт моя настоящая, неискусственная семья. Там, на Урале, подрастает мой любимый сынок, и верно ждёт меня та, другая, любимая женщина. Тебе всё равно не жить. А я уже устал держать лицо, делать вид, соответствовать высшему обществу, заглядывать в глаза тестю в поисках одобрения. Твое сердце скоро перестанет биться… Как же я этого ждал! Как мечтал от тебя избавиться!
Максим не успел ничего больше сказать — распластался на полу от сильного удара. На шум по коридору уже бежали люди. В палате что‑то хрустнуло, что‑то разбилось. А рядом с головой потерявшего сознание Максима лежали два белоснежных зуба, и растекалась лужица крови. Он был без сознания.
— Только на лице так и застыла какая‑то зловещая улыбка… — Марта подскочила с постели и обняла Костю. — Я всё слышала, мой хороший. Как выясняется, этот подонок никогда не любил меня. Но теперь мне не будет так горько уходить. Я встретила тебя. Сколько бы дней нам ни осталось вместе, они станут для меня счастьем.
Костя сам позвонил Кротову и сухо доложил:
— В больнице ЧП. Будет лучше, если вы приедете лично. Не волнуйтесь, с Мартой всё хорошо, но ситуация требует вашего присутствия.
Константину было абсолютно всё равно, какая его ждёт участь. Марта держала его за руку, а потом наклонилась и поцеловала его ладонь. Он был на седьмом небе. Пусть Платон Георгиевич выберет для него любое наказание — всё стало неважным. Марта с ним. Разве мог он желать большего?
Кротов появился в больнице через полчаса. Моментально оценил ситуацию: прослушал записи с телефона Константина, обнял Марту, которая так и цеплялась за Костю, и успокоил обоих:
— Эта драка в клинике не получит никакой огласки. Я всё замну. Не тревожьтесь. Спасибо тебе, Костя, что был с ней в этот непростой час. У меня словно силы новые появились на борьбу. Откуда‑то знаю, что мы спасём Марту — теперь я в этом уверен.
Платон Георгиевич шёл по коридору и плакал. Нет, это не было истерикой — просто по его лицу катились слёзы, и он ничего не мог с собой поделать. Он пока увёл Константина из палаты, пообещав Марте, что вернёт его на пост к вечеру.
Ничего у них не спрашивал: каким‑то внутренним чутьём сразу догадался, что этот мужчина, идущий сейчас вслед за ним, любит его дочь по‑настоящему. «Как много она потратила времени на того, другого, — на ничтожество, недостойное любви моей девочки… Какой же судьба бывает жестокой! Человек находит наконец своё счастье — и должен уходить навсегда…»
«Нет, — твёрдо решил Кротов, — я не допущу такого. Моя Марта ещё будет жить. Любой ценой, любым чудом».
Антон ещё раз проверил, как завязал шнурки на коньках, и улыбнулся себе. Надо же было такому случиться: взрослый дядька — и вдруг потянуло на лёд! А всё из‑за его неугомонных сорванцов: Пашки с Лёшкой, которые мечтали записаться в хоккейную секцию чуть ли не с пелёнок.
Антон и его жена Женя частенько дразнили своих близняшек:
— Два брата‑акробата!
Те уже родились какими‑то ладными, спортивными. На детской площадке все детишки мирно в песочнице копаются, а неразлучный дуэт от турника с маленькими тренажёрами не отходит — крутятся‑вертятся там, как ловкие обезьянки.
Они жили очень дружно, вся семья Лядовых: папа Антон, мама Женя, Паша и Алёша.
У Антона было тяжёлое детство, не самая простая юность. И теперь он очень хотел, чтобы сыновья не повторили его судьбу. Чтобы знали: папа у них есть, что они носят его фамилию, а отчество получили как производное от его имени.
Его мать была красивой женщиной, не знавшей границ в любви и щедрости. Но в их доме всегда было много мужчин — мужчин, мужчин и снова мужчин. Мамино взволнованное состояние в ожидании прихода очередного кавалера… Приказ сыну:
— Ты, Антоха, пойди‑ка немного погуляй, у меня тут дела образовались. Часа два‑три, чтобы и духу твоего дома не было.
Антон послушно одевался в любую погоду, исчезал и шёл, куда глаза глядят. Сначала пристрастился пропадать в читальном зале библиотеки, где работала их соседка по лестничной клетке. Потом сам записался в баскетбольную секцию.
В библиотеке всегда было так уютно с тётей Дашей, что он забывал все свои невзгоды. Одинокая пожилая женщина делила с ним бутерброды с колбасой и сыром и всегда шутила:
— Вороне Даши бог послал кусочек сыра. На стул залезши, она перекусить была решила.
Но тут пришёл её надёжный кореш — и ему она полпайки отдала беспрекословно: им дружить всегда было удобно.
Антону казалось, что чай в библиотеке, заваренный в стареньком пузатом чайнике, был самым вкусным в его жизни. А тётя Даша, умершая прямо на том же самом стуле в читальном зале, — его самым большим товарищем детства. После её ухода он долго чувствовал себя осиротевшим.
Домой Антон никогда не спешил. Его мать не была пропоицей, алкашкой в общепринятом смысле. Она почти всегда была «подшофе». Антон узнал этот термин куда позже, но, когда его слышал, всегда вспоминал именно мать.
Она у него не была злой и жестокой — всё успевала. В детский садик, в школу он всегда ходил чистенький, ухоженный. Не голодал в прямом смысле этого слова: тарелка каши с маслом в доме находилась. В холодильнике всегда стояли банки с солениями — у его матери был пунктик в жаркое время года насчёт закруток. Так что вместе с солёными огурцами и помидорами на полках в кладовой стояли ряды компотов.
Потом для Антона так и осталось надолго в голове представление, что ужин — это каша с чем‑то солёным и компот. Они жили бедно: мать слишком много тратила на угощения для своих любовников, выпивку, постоянные застолья с компанией таких же легкомысленных подружек.
А он тем временем был «неприкаянным» — так, кажется, это называется. Его мать была в вечном поиске мужчины всей своей жизни, всегда смотрела не на сына, а сквозь него, будто за его спиной уже маячила тень ещё одного потенциального жениха — густо накрашенная, пахнущая сладкими духами и перегаром, весёлая, разбитная, «гулящая», как украдкой называли её соседи в подъезде.
Она пролетела по его жизни, как яркая звёздочка, и ушла, когда ему было всего девятнадцать.
Мать не любила, когда он спрашивал о своём отце. Он и стал‑то это делать, когда подрос, учился в старших классах. Она отвечала:
— Не чета мы твоему папаше. С роду у него никогда копейки не взяла. Не буду этого делать и впредь. Я бы и не родила тебя тогда, да врачиха в женской консультации меня припугнула. Напророчила, что если прерву беременность, то детей у меня больше не будет.
А потом добавляла с надеждой:
— А папка у тебя ещё будет, вот посмотришь. Должно же мне когда‑то повезти! А то всё ходит‑ходит, да не задерживается. Будет и на нашей улице настоящий семейный праздник. Я тогда ещё тебе братика рожу или сестричку — но теперь уже как законная жена.
Официальное замужество было для неё фетишем. Да только кто такую барышню в ЗАГС поведёт? Зачем? Барьеров ведь нет. Приходи и пользуйся её щедростью. У мужчин даже вроде разделения есть, почти по справедливости: с одними гуляют, на других женятся. Всё по‑честному, без иллюзий.
Онкологию у матери Антона выявили поздно. Грудь удалили сначала одну, потом вторую — не помогло. Метастазы продолжали прокладывать себе дорожки внутри её организма. Все поклонники мигом из их дома испарились.
Все тяготы ухода за матерью взял на себя Антон. Научился делать уколы, перевязки, угадывать, когда без обезболивания ещё можно потерпеть, а когда — уже край. Так он был рядом до последнего материнского вздоха.
И вот сердце женщины напоследок дрогнуло. Она велела:
— Принеси листок бумаги и ручку. Хочу тебе сказать, кто твой отец. Он ныне — личность в нашей стране легендарная, то и дело мелькает на страницах прессы. Сама в больнице на столике видела фотографии с его физиономией в каком‑то бизнес‑журнале. Записывай, сынок…