Предыдущая история
Костя никак не мог привыкнуть к жизни на гражданке. «Кто прав, кто виноват? Кто за красных, кто за белых? Кто плохой, а кто хороший?» — эти вопросы больше не имели чёткого ответа. Здесь, среди мирных граждан, преспокойно занимающихся своими житейскими делами, ему было пока неуютно.
А отец ещё устроил его на работу, которая стала настоящим испытанием. Разве он думал, что, вернувшись после горячих точек — сначала на Кавказе, а потом и за рубежом, — станет рядовым охранником богатых клиентов?
Его осколочное ранение спутало все карты. Вроде бравый офицер, а на теле — шрам, похожий на бутон бордовой розы с синими прожилками. Костя очень стеснялся этой отметины, всё никак не мог решиться на близость с какой‑нибудь женщиной. Да и все, даже самые милые прелестницы, ему были не нужны. Он любил одну — давно и абсолютно безнадёжно. Она была замужем и в муже души не чаяла. Где тут подступиться?
Костя сдал смену, повесил форму в шкафчик, отрапортовал отцу, что своё отработал.
Его мать была наивной женщиной. Думала: вернётся товарищ капитан с военной службы — а на родине ему почёт и уважение, все самые интересные должности, как веер, перед ним развернут, высокие зарплаты предложат.
Смешно…
Обижать его, безусловно, никто не стал, но и красных ковровых дорожек по прибытии, расстеленных у его ног, не было.
Что он, кадровый военный, мог такого уж особенного делать? Да ничего. Тринадцать лет он ездил по местам, где пылало, горело и норовило вспыхнуть.
«Есть такая профессия — родину защищать», — вспомнилось ему, как прозвучало в кинофильме «Офицеры». Вот этим самым делом он и занимался.
Палочкой‑выручалочкой выступил отец, возглавлявший службу безопасности у друга детства. Тот теперь высоко летал — не дотянуться, не дотронуться. Полковник в отставке из милицейско‑полицейских органов в роли командира охранного хозяйства ему как раз будто по штату был положен. Вот так Владимир Семёнович Орехов эту самую гвардию защитников отца‑кормильца и возглавил.
Когда младший Орехов после тяжёлого ранения ушёл в отставку по здоровью, для службы охраны вполне сгодился — стали они с отцом бок о бок трудиться.
«Что тут сказать в напутствие? Негоже барчукам хвосты заносить, дверцу машины открывать. Не офицерское это занятие», — мысленно усмехнулся Костя. Но тут всё было по‑другому.
Ныне Константин сопровождал дочку самого главы холдинга. Выездов было не так много: когда и в компанию отца заехать надо было — в свою сеть салонов красоты, — к подружке на пати, на модную выставку, в гости к отцу…
Их было двое — телохранителей госпожи Кротовой. Старомодная Марта так и не пожелала взять себе фамилию мужа, стать Курносовой. Так вот, эта самая Марта всё больше в огромном доме сама пребывала. Любила возиться в саду, много времени проводила в бассейне, часами усердно сидела с какими‑то книгами в беседке, а зимой — у камина.
Костя не понимал таких прелестей семейной жизни. «Что это за пара, если она всё время порознь как‑то живёт?» — думал он. Но его мнение никто не спрашивал, поэтому он исправно нёс свою службу и был предан своей хозяйке.
Платон Георгиевич Кротов, отец Марты, личностью в городе был легендарной. Входил в какие‑то списки Forbes — в российские, конечно, не в американские, — но всё‑таки. Быть знаменитостью в финансово‑экономической сфере на таком уровне дорогого стоило.
Человеком он был весьма умным, но при этом и крайне суровым. Один свет был у него в окошке — любимая Марточка, копия женщины, которая ушла из жизни во время родов и была для Платона Георгиевича всем. Сколько раз он потом сокрушался, что, зная такой трагичный исход, не позволил бы жене рожать…
Но его любимая так хотела этого ребёнка… Да, ничто не предвещало беды. Иногда Платон смотрел на Марту и думал: «Нет, я не согласен на то, чтобы её не было. Пусть я заплатил за её рождение слишком высокую цену — она теперь моё всё».
Он не любил вспоминать о том, что у Марты есть старший брат — внебрачный ребёнок от его первой женщины, студентки курса, на котором он преподавал. Мать мальчика оказалась весьма легкомысленной девицей. После головокружительного романа с Платоном она сменила нескольких партнёров — словно перчатки под новый цвет куртки. Посему он не очень‑то был уверен в своём отцовстве. С той барышней они быстро разбежались.
О том, что она родила мальчика, он даже узнал не сразу. Она не приходила к нему с намёками, что беременна и надо бы оформить отношения, не просила денег на прерывание беременности, не вмешивала его вообще никаким образом в рождение наследника. Два сногсшибательных месяца — вот и всё, что их когда‑то связывало.
С матерью Марты всё было иначе. Романтика, сантименты: луна на чернильном от загадочной темноты небе, падающие звёзды, зовущие загадать желание…
Они познакомились на море, куда Платон приехал немного отдохнуть после защиты диплома. Один взгляд друг на друга — и всё. С дискотеки ушли в южную ночь, уже не размыкая рук. Целовались до утра на берегу, кутаясь в его лёгкую курточку. Он сразу понял: вот она, его единственная женщина — нежная, кроткая, потрясающе красивая.
Впрочем, ему было наплевать на её внешность. Пусть богиня — и она мнится только ему одному… После той первой нежной ночи у моря он даже не смог бы ответить, какого цвета у неё глаза и волосы.
Через два месяца после курортных свиданий она навсегда переехала в его город. Они сняли квартиру, подали заявление в ЗАГС, ждали своего первенца, которого зачали ещё на море.
У них всё складывалось так по‑доброму, душевно, многообещающе, что беды в таком случае просто не могло случиться — ни с ними, ни так быстро, незаслуженно.
«Неужели кто‑то вслед позавидовал нашему скромному счастью?» — порой думал Платон.
Жена Платона легко носила малыша. Они решили обоюдно: пусть пол ребёнка не будет известен заранее — станет сюрпризом. В роддом поехали вместе. Там он передал будущую мамочку с рук на руки врачам.
Никто так толком и не смог объяснить, почему, выпустив на волю дочь, молодая женщина протяжно вздохнула — и её сердце перестало биться. Положение не спасли никакие реанимационные мероприятия: самый важный орган, снабжающий всё тело кровью, вновь запуститься не пожелал. Исчерпал все свои резервы ради Марты…
Платон был безутешен. Но через неделю ему положили на руки маленький сопящий комочек. Младенец вдруг открыл глазки и внимательно на него посмотрел. Сердце Платона в тот миг совершило в груди настоящий гимнастический кульбит. Он поднял глаза к небу и сказал:
— Любимая, я сделаю всё, чтобы наша с тобой дочь выросла здоровой и счастливой. Посвящу свою жизнь этой так рано осиротевшей крошке. Буду ей и отцом, и матерью.
Он сдержал своё слово. Отец и дочь были необыкновенно дружны — только в её обществе оттаивало его сердце. Он так больше и не женился. Как бы грубо это ни звучало, женщин выбирал лишь на время.
После ухода жены Платон всеми зубами вгрызся в граниты рудодобывающего бизнеса. Химик по образованию, он неплохо разбирался в том, чем занимался. Сначала пропадал на рудниках сам — с утра до вечера, потом повёл за собой людей.
В тот раз Платон, по своему обыкновению, полез вместе с рабочими в шахту и сам нашёл там игольчатый минерал ярко‑оранжевого цвета — так называемый крокоит, одно из редких соединений свинца.
Самым фантастическим было то, что по форме этот хромат свинца был похож на большое красочное сердце. Платон шёл по шахте, нёс его над головой и откуда‑то знал: теперь у него с любимым делом всё будет только отлично. А сзади шли его ребята и всё шутили.
— Начальник, ты нас словно за горячим сердцем Данко ведёшь, обещая радужные перспективы всем, кто будет с тобой рядом! — раздался чей‑то голос.
Он никогда позже их не подвёл — тех, кто с ним начинал, кто в него поверил. Иногда Платон думал, что быстрый рост доходов и улыбки фортуны даются ему свыше за то, что самую большую потерю в своей жизни он пережил стойко.
«Небеса теперь мне что‑то вроде компенсации выплачивают за моральный ущерб», — порой размышлял он.
Дела шли в гору. За несколько десятилетий не большая фирма превратилась в солидный холдинг. А он сам ожесточился: стал несколько высокомерным, никого не подпускал к себе близко, перестал доверять всем подряд — положение обязывало. Поэтому и покрылся этой железобетонной бронёй, отгородился ею от мира.
Жил только Мартой, своими рудниками и псом Ничипором. Дворянин с неизвестными корнями был любимейшим домашним питомцем Кротова. Платон подобрал его возле своего забора — жалкого, худого, как велосипед, грязного. Не поленился в выходной день прокатиться к ветеринару в город, после чего получил пушистое рыжее чудо с душой романтика. Как только Ничипору исполнилось три месяца, он начал вставать на задние лапы и нюхать цветы на клумбе.
Кличку Ничипор Платон Георгиевич дал своему псу в честь одного из бригадиров на руднике. Тот был человеком старой закалки, обладал волшебной чуйкой на золотоносные жилы и редкоземельные металлы. Спорил с руководством, отстаивая свою точку зрения до посинения, — и ведь всегда оказывался прав.
Словно у него на лбу невидимый третий глаз был, которым он все труды геологов и рудокопов перечёркивал. Если скажет, что роют не там, — как сглазит: шахта оказывается почти пустой, хоть предварительные исследования и показывали, что она богата.
Ничипор вместе с Платоном начинал. Потом ещё целых двадцать лет был его рудоносным оракулом. Так и умер на работе: присел передохнуть и перестал дышать на посту.
Для Платона Георгиевича это стало настоящим личным горем — после смерти матери Марты, пожалуй, самой большой душевной потерей. Теперь рядом с лохматым Ничипором, который вымахал в здоровенного резвого пса — любителя лютиков и цветочков, ему снова казалось, что его учитель снова здесь: словно душа бригадира переселилась в любимую собаку.
Так что всё у Кротова, можно считать, было сладко да гладко, пока в его дом снова беда не постучалась — чёрная, неминуемая.
Серьёзно заболела Марта. Она к тому времени была уже восемь лет замужем, счастлива с Максимом, в которого влюбилась с первого взгляда — как только от неё чуть‑чуть отвернулись охранники.
«Почему нигде не бывало без телохранителей?» — порой задавалась вопросом Марта. Ответ был банален.
В те самые девяностые годы, которые все прозвали лихими, господин Кротов никак не хотел идти на уступки одной из бандитских группировок. Он был твёрдо уверен, что делиться прибылью ни с кем не должен — все налоги платит исправно. Такая дерзость браткам была не по нутру, и они топорно напали на машину, в которой Платон Георгиевич ехал с дочкой в развлекательный центр. Службы безопасности толковой у него тогда ещё не было — сопровождал их всего один охранник.