Придя на работу охранником Марты, он застал вместо той женщины, что любил с детства всем сердцем, болезненное, замкнутое существо. Муж несчастной жертвы обстоятельств всё время пропадал в командировках, отец заезжал часто, но ночевать не оставался — Марта оставалась одна в большущем доме в окружении прислуги.
Костя страдал. Не мог смотреть на Марту, которая худела на глазах, боролась с постоянной тошнотой и болями.
Она совсем не помнила их недолгого совместного детства — когда Кротов был ещё не так богат, а Орехов только оканчивал военное училище, прибегая к жене и сыну в увольнительные. Маленький Костик в те времена смотрел на девчонку с огромными голубыми глазищами, которую её отец иногда доверял его матери, — и по‑детски млел. Неведомо, что творилось в его головушке, но уже тогда он знал: её всегда надо оберегать от всяческого зла в жизни, быть её рыцарем.
Ореховым повезло после окончания главой семьи военного училища: первое его назначение выпало на гарнизон по соседству с их городом. Так что связь двух друзей — Орехова и Кротова — продолжалась, а для подрастающего Кости не было большего праздника, чем дождаться приезда Марты в гости.
Откушав маминых пирогов и захватив с собой тарелку с новой порцией, парочка друзей отправлялась играть в комнату Костика. И это были самые волшебные мгновения: уже превосходно читающая Марта листала книжки со сказками, они дружно грызли яблоки и заедали их шоколадными лакомствами.
Кротов уже тогда начал неплохо зарабатывать: в гости к Ореховым на пироги привозил полные сумки дефицитных деликатесов.
Наверное, ни одна сказочная пора не может длиться вечно. Владимир Семёнович Орехов вместе со званием старшего лейтенанта получил и новое назначение — на перспективную должность в дальних краях. Две дружные семьи были вынуждены расстаться на долгие годы.
Костя был потрясён такой несправедливостью: его первая любовь оставалась на их малой родине, а он уезжал в неизвестность. Правда, потом несколько раз в разные годы случались зимние или летние каникулы — недолгие приезды в дом Кротовых, когда хозяин поручал охранникам сопровождать двоих подростков в цирк, кинотеатр или парк.
Марта в те времена была опять вся в книгах: хватала Костю за руку, тормошила, куда‑то всё спешила или замирала возле очередного печатного издания в молчании. Всё время озадачивала Костю своим непредсказуемым поведением — была отчаянной мечтательницей. Иногда вообще забывала, что гуляет в парке сейчас не одна.
А Костя любил эту нескладную девушку с худыми плечиками и такими же, как в детстве, невозможными голубыми глазами. Она не догадывалась о его чувствах тогда, не ведала о них и сейчас.
«Зачем волновать её душу, если она уже давно замужем, да ещё и так серьёзно больна?» — думал Константин. Он никогда даже не надеялся, что их вновь сведёт вместе судьба. Служил ей преданно и молча, считая это своим уделом.
В тот день совпало так, что почти у всей прислуги в доме нашлись дела за его пределами. Только где‑то на кухне возился повар, да горничная пылесосила в одной из комнат на втором этаже.
Марта пыталась что‑то писать в беседке за компьютером, но её опять тошнило, и боль была почти нестерпимой — даже после специальных препаратов. Она уже знала: инфекция не дала себя уничтожить, она только сбавила обороты, вцепилась в неё мёртвой хваткой, неуклонно ведёт к почечной недостаточности, почему‑то не притрагиваясь к остальным органам. Словно выбрала себе единственную цель — добивает Марту из‑под тяжка медленными, но филигранными атаками.
Платон Георгиевич поднял на ноги все свои связи, сулил любое вознаграждение тому, кто подскажет, как избавиться от этой напасти. И один перспективный выход нашелся — найти донора, который поделится с Мартой одной своей почкой.
Но и здесь не обошлось без неудачи. Кротов сразу же сдал все анализы и оказался неподходящим вариантом для дочери в этом качестве: физиологически они были несовместимы по показателям для такой операции.
Платон Георгиевич утроил сумму вознаграждения — до заоблачных высот. Анализы сдавали коллеги патрона, незнакомые люди из медицинской картотеки, все его охранники, даже один партнёр по бизнесу — потерявший сына и желающий помочь. Всё было напрасно.
Нехотя обследование прошёл и Максим — теперь всё чаще находивший любые поводы, чтобы уехать ко второй своей семье, где подрастал сынишка. К его облегчению, на роль донора он не подходил абсолютно. Зато смог изобразить преданность и любовь — и Кротов остался доволен его рвением.
А Марта так устала от всех этих экспериментов вокруг, что уже почти сдалась очевидности. Она знала: её дни сочтены.
Марта сообщила об этом глубоко скорбящему Максиму. После этой новости он даже месяц по командировкам не ездил — сидел с ней дома, ничуть не принося этим облегчения. Когда всё‑таки сорвался с места и улетел, Марта перекрестилась.
Она очень хорошо помнила стихотворение, которое как‑то попалось ей в женском журнале:
На кухне мотайся и весело пой,
Люби, улыбайся, будь верной женой.
Всегда будь здорова, красива, стройна…
Больная жена никому не нужна.
Она так цепко ухватилась за последние слова в этой лёгкой песенке, так вбила их себе в голову, что в присутствии Максима превращалась в стойкого оловянного солдатика: пила горстями потихоньку таблетки, пока он не видит, развивала бурную деятельность в доме.
Костя наблюдал за всеми этими потугами в свою смену и жутко переживал. Всё думал: «Я не смог её забыть все эти годы. Бывал с женщинами, но после ничего об этом не помнил — чистая дань проискам физиологии, и всё зря. Она так любит мужа, что в мою сторону никогда и не посмотрит. Ну что ж, другой женщины мне всё равно не надо. Я буду с ней — пусть и чисто символически, в роли её телохранителя».
Вот и сейчас, обойдя дом по периметру, он решил заглянуть к Марте в беседку. Она была бледна, держала возле рта руку — и он сразу понял, что она испытывает позывы рвоты. Жестом она показала ему, чтобы он уходил: стеснялась, не хотела, чтобы он видел её в столь плачевном состоянии. Но он не ушёл.
Даже позже Костя не мог объяснить, что на него нашло. Он вдруг поднял полы своей служебной куртки защитной расцветки. Справа цвел багрянцем безобразный шрам довольно большого размера.
— Марта, — тихо сказал он, — это уродство не видел никто, кроме родителей и медиков. Посмотри, как оно безобразно, вызывает отвращение своим внешним видом. Мы с тобой знаем друг друга с детства — пусть ты и совсем не помнишь об этом. Сейчас я показал тебе то, что смущает меня больше всего в жизни. Доверился тебе, потому что считаю: у дружбы нет срока давности. Позволь мне быть рядом, как тогда, когда мы с тобой таскали из вазочки конфеты и яблоки, а ты читала мне сказки. У человека обязательно должен быть друг, которому он мог бы безгранично доверять. Я хочу стать для тебя таким другом.
Константин хотел ещё что‑то добавить, но в этот момент Марте стало совсем плохо. Она кинулась к туалету, но было поздно — пришлось спасаться здесь же, за кустами.
На бегу она кивнула Косте, чтобы удалился, но он и не подумал этого сделать. Через пару минут он уже невозмутимо стоял рядом с ней — с чистым полотенцем и кувшином с водой в руках.
Марте было очень плохо, но она вдруг вспомнила Максима, который во время её приступов рвоты демонстративно закрывал дверь в ванную комнату, чтобы до него не доносились никакие звуки.
Константин тем временем вылил из кувшина воду на полотенце, обтёр Марте лицо и протянул ей руку, чтобы проводить в беседку. Усадив её на диван, заглянул ей в глаза:
— Мы не договорили, Марта. Ты подумай над моим предложением. Я стану для тебя кем угодно — помощником, доверенным лицом, товарищем, твоей тенью. Негоже, что ты так много времени проводишь одна.
У Марты не было сил ни отвечать ему, ни о чём‑то думать: приступ забрал все её силы. Когда вечером отец заехал её проведать, Марта дала согласие на очередную госпитализацию.
Костя настойчиво напросился на пост возле её палаты. Аргументировал шефу это так:
— Так Марта будет под моим постоянным присмотром. Мало ли что может случиться. Не надо, чтобы её беспокоили посторонние люди.
Платон Георгиевич неожиданно согласился. И теперь Костя мог быть рядом с любимой целыми днями. Он протестовал, когда поздним вечером его сменял кто‑то другой из охранников. Постепенно Константин немного осмелел, стал заходить к Марте в палату — и они много болтали. Ему даже стало казаться, что ей немного легче: он отвлекает её от постоянной боли.
Платон Георгиевич появлялся обычно ближе к вечеру. Долго сидел возле дочери, не зная, что бы ещё предпринять. Дела с донором не сдвигались с мёртвой точки: все, кто ещё пытался заработать на чужой беде или выручить хороших людей, снова и снова не подходили по параметрам.
У Максима не заканчивались командировки. Да и его присутствие уже почему‑то только раздражало Марту. Было в его заботе что‑то нарочито показное. «Вроде он ко мне со всей душой, — думала она, — но я чувствую: надевает маску и терпит больную жену, от которой в семье совсем не стало проку».
Кротов организовал для Марты палату в этот раз совсем не напоминающую больничные покои. Обстановка роскошная: подобрана для комфорта функциональная мебель, помимо двуспальной кровати — несколько мягких диванов и кресел; обширная ванная комната с тропическим душем и джакузи, рядами элитной косметики; телевизор, занимающий практически всю стену; рабочее пространство — если Марта захочет что‑нибудь написать; холодильник с самыми свежими продуктами. Повсеместно — вазы с живыми цветами, которые меняли на новые букеты ежедневно.
Платон Георгиевич гладил Марту по руке, в которой торчала игла капельницы, и мучительно думал. «Это жуткое чувство беспомощности, — размышлял он, — когда ты можешь одарить близкого человека практически всем, но это его всё равно не спасёт. Меня уже захватила в свои жестокие лапы безысходность. А что можешь ты сам? Смотреть, как самое дорогое на этом свете уходит, оставляет тебя — как когда‑то любимая женщина… Думай, Кротов, думай: что ты ещё упустил? Что ещё мог бы сделать для неё?»
Он бесконечно устал от душевной боли, но был готов терпеть её сколько угодно. Никто на свете не знал, что он сбегал от дочери в те моменты, когда наступал край: ещё секунда — и он расплачется, завоет в голос. Нельзя, чтобы Марта его таким видела. Он же постоянно твердит ей, что она поднимется, что вот‑вот найдётся тот, кто подарит ей жизнь ещё на долгие годы.
После визита к больной Платон чувствовал себя глубоким стариком, человеком, которому всё абсолютно безразлично. А Марта с Костей, проводив его до дверей, опять заговорили. Она доверчиво делилась с новым старым товарищем:
— Отец совсем сдал…