Вера хотела продолжить разговор о Вите, но, на счастье Тоси, заглянула баба Нюра.
Предыдущая глава:
https://dzen.ru/a/abRJAGAmcXMeiaZq
— Проходите, баба Нюра, садитесь, чаю попьём, - охотно пригласила её Тося.
— Ой, пойду я, раз у тебя гости, - махнула рукой старушка. – У вас, молодых, свои разговоры, не буду я в ваши беседы встревать.
— Что вы, баба Нюра, вы не помешаете!
— Идти мне надо, Тоська. Дел у меня полно. Я заглянула узнать – не надо ли тебе чего? Ещё хотела радостью своей поделиться!
— Радостью? – слегка улыбнулась Тося.
— Да! Ко мне через месяц, как только проехать можно будет, обещали гости приехать: и сыновья, и внуки. Самое главное – правнука привезут! Вот счастье-то!
— Я рада за вас, баба Нюра! Очень рада! – искренне сказала Тося.
— Прибраться мне надо в доме, что-то запустила я свой дом, старая стала. Порой встаёшь с кровати и хочется обратно лечь. Никогда я не ленилась, всю жизнь работала, не покладая рук, а теперь – ленюсь.
— Баба Нюра, вы только скажите: если нужно вам помочь с уборкой, я приду, помогу, - вызвалась Тося.
— А как же ты своего мальца-то оставишь?
— Так я с ним к вам приду.
— Приходи, Тося, не откажусь от твоей помощи. Что-то в последнее время спина меня замучила. Я Серёжку твоего я найду, куда уложить. Будет спать, как барин на перинах!
— Договорились, баба Нюра, — улыбнулась Тося. — Завтра же и приду, как управлюсь с утренними делами.
Старушка ушла, а Вера проводила её задумчивым взглядом.
— Повезло тебе с соседкой, — сказала она. — Не то, что моя, баба Дуся. Ну, ты сама знаешь, какая она склочная. Я на крыльцо не успеваю ступить, а она уже орать начинает. А что орёт и сама не знает…
— Да, баба Нюра очень хорошая, — согласилась Тося. — А на бабу Дусю ты не обижайся, человек явно не в себе, с головой у неё что-то.
— Да, с головой у старухи точно беда, но мне от этого не легче.
— Как там, Вера, никто из стариков, живущих на нашей улице, не болеет? – Тося была готова говорить о чём угодно, она боялась, что Вера вспомнит прерванный разговор и вновь заговорит о Вите.
— Вроде бы все живы-здоровы. Тоська, а ты не скучаешь по нашему селу? Хотелось бы тебе приехать?
— Не знаю, Вера. Может, и хотелось бы, - задумчиво ответила Тося.
— Ой, я же совсем забыла! Тось, тебе привет просили передать Светка Матросова и Женька Лазарева!
— Спасибо. Ты им тоже от меня привет передай… Вера, а они знают, что я… что у меня ребёнок родился… без мужа?
— Конечно, знают. Всё село уже знает.
— И как, они меня не осуждают?
— Не знаю, Тось. Вроде бы не слышала я от них осуждений в твою сторону. Если привет передать просили, наверное, не осуждают… Тось, а Витя, как только появится в селе, я ему скажу, чтобы он к тебе ехал.
— Не вздумай ему ничего говорить, Вера! – вспылила Тося.
— Почему? Вы что, поссорились?
— Нет, не ссорились мы… - Тося отвернулась в окно.
Вера заметила, как подруга напряглась при упоминании Вити, и поняла, что не стоит сейчас лезть в душу. Она перевела разговор на другое:
— А Светка, ты же знаешь, замуж собралась. За Славку из деревни Высокое. Мать её в слёзы — говорит, могла бы парня и побогаче найти. А Светка знай своё твердит: любовь у нас. — Вера усмехнулась. — Любовь... Я теперь вообще не знаю, есть ли она на самом деле...
— Не надо так, Вер, — мягко сказала Тося, разливая чай по кружкам. — Не все люди такие, как твой Генка. Или как Валера. Или как… - она хотела сказать «Витя», но резко замолчала.
— Как кто, Тося? Ты кого сейчас имела ввиду? – внимательно посмотрела на неё подруга.
— Нет-нет, я совсем другое хотела сказать, - всплеснула руками Тося, - вон, у бабы Нюры какая семья — сыновья приедут, внуки, правнука везут. Значит, бывает же счастье.
— Бывает, — вздохнула Вера. — Только не у нас с тобой, похоже.
Они пили чай с баранками, которые Вера привезла из Подгорного, и говорили, говорили — о всякой всячине, о пустяках, о девичьем. Тося вдруг поймала себя на мысли, что давно так легко не чувствовала себя. Будто и не было этих месяцев напряжения, будто снова они с Верой сидят на лавочке у Тосиного дома и обсуждают кино, которое в клубе показывали.
— А помнишь, как мы с тобой в восьмом классе на танцы в первый раз в жизни побежали? — рассмеялась Вера. — А родители думали, что мы на сенокос пошли.
— Да, было дело…
— Ох, девчонки мы с тобой совсем были, зелёные, несмышлёные. Я тогда в Ваську Пронина влюбилась, даже дневник вести начала, в котором про свои чувства писала.
— Дневник?
— Да, дневник. А ты никогда дневник не вела? По-моему, все девчонки ведут дневники.
— Нет, Вера, я дневник не вела.
— Ну, ты же у нас самая серьёзная была! Круглая отличница! Тебе, видимо, не до этих глупостей было.
— Ты, знаешь, Вера, я нашла дневник тёти Глаши…
— Да ты что? – удивилась Вера. – И что она там пишет? Ох, как интересно, Тоська! Дай почитать!
— Прости, Вера, не могу я тебе её дневник дать. Это очень личное, понимаешь…
— Но ведь тётки твоей уже в живых нет.
Тося взглянула на подругу, и из глаз потекли слёзы.
— Ой, прости, Тосенька, - бросилась обнимать её Вера. – Прости, вот я глупая! Ляпнула, не подумав… Язык мой — враг мой, — запричитала она, гладя Тосю по спине. — Ты только не плачь.
Тося вытерла слезы краешком платка, шмыгнула носом и попыталась улыбнуться.
— Да нет, ты права, Вер. Тётю Глашу уже не вернуть... Но мне кажется, что я не имею права вот так просто давать кому-то читать её сокровенные мысли. Это всё равно что зайти в чужую душу без спросу.
— Понимаю, — кивнула Вера. — Ты вообще у нас правильная, Тоська. Всегда такой была. Даже когда с Валеркой этим… — она осеклась, поняв, что снова лезет не туда. — Ох, молчу-молчу. Прости…
— Да ничего, — Тося вздохнула. — Я давно научилась о Валере вспоминать без слёз и содрогания. Валера — это ошибка молодости. Хотя… - она посмотрела на спящего Серёжу, - я совсем не жалею, что совершила такую ошибку.
— Да, подарил тебе Валера счастье, румяное да пухлощёкое. Из-за него все беды забыть можно.
— Можно, — согласилась Тося. — Ради Серёжки всё можно.
Они помолчали, каждая думая о своём. Вера крутила в руках пустую чашку, Тося смотрела на огонь в печи, слушая, как потрескивают дрова.
Вера встрепенулась, посмотрела на часы.
— Ох, Тоська, мне же бежать пора! В 4 часа меня наша почтовозка будет ждать в том же месте, где я сошла. А мне до того места больше километра ножками топать.
— Жаль, Вера. Я надеялась, что ты у меня останешься с ночёвкой, завтра же суббота, на работу не идти. Поболтали бы вечерком.
— Постараюсь как-нибудь вырваться к тебе с ночёвкой, - пообещала Вера. – А ещё… Тось, ты когда собираешься сына крестить?
— Я пока не думала об этом. Мал он ещё совсем, нужно хотя бы, чтобы головку стал держать.
— Да, верно. Тось, а про крёстных ты ещё не думала?
— Вера, если ты согласишься, я бы хотела, чтобы крёстной Серёжи была ты… А крёстным… Ох, даже не знаю, кого в крёстные пригласить.
— Тоська, я с удовольствием стану крёстной Серёжи! – обрадовалась Вера.
— Вот и славно! — улыбнулась Тося, и на душе у неё стало чуточку теплее. — Значит, договорились. Как только окрепнет Серёжа немного, устроим крестины, к тому времени снег уже сойдёт, земля подсохнет, проехать на лошади можно будет. Попрошу кого-нибудь из местных – отвезут.
Вера засобиралась, накинула видавший виды тулуп, повязала платок.
— Ладно, Тось, я побежала. Постараюсь вырваться к тебе как-нибудь на досуге.
— Приезжай, Вера, я всегда рада тебя видеть. Спасибо, что навестила, — Тося обняла подругу на пороге. — Мне так легко сегодня было. Словно крылья за спиной выросли.
Вера махнула рукой и бодро зашагала по хрустящему снегу в сторону просёлочной дороги. Тося постояла на крыльце, провожая её взглядом, пока фигурка подруги не скрылась за поворотом. Морозный ветерок трепал полы её халата, но она не спешила заходить в дом. Смотрела на серое небо, на котором кое-где уже пробивалась синева, и думала о том, что жизнь продолжается. И не такая уж она серая и беспросветная, какой казалась ещё утром. Есть в жизни место для ярких пятен.
Вернувшись в дом, Тося первым делом подошла к кроватке. Серёжа сладко посапывал, подложив кулачок под щёчку. Она поправила на нём одеяльце, поцеловала в лобик и отправилась в комнату тёти Глаши. Открыла ящик и достала дневник тёти Глаши, осторожно погладила шершавую обложку.
«Тётя Глаша, — подумала она. — Если бы вы были сейчас живы, вы бы точно знали, что мне делать. Вы бы обняли меня и сказали: «Ничего, Тоська, всё перемелется — мука будет». А насчёт Вити... Вы бы посоветовали мне его не судить строго? Или, наоборот, велели бы держаться подальше?»
В комнате было тихо, только мерно тикали ходики на стене да слышно было потрескивание дров в печке. Тося решительно открыла тетрадь на том месте, где остановилась в прошлый раз. Ей сейчас, как никогда, нужно было услышать этот тихий, ласковый голос из прошлого.
Она углубилась в чтение, и строки, выведенные мелким почерком тёти Глаши, снова потекли перед её глазами, рассказывая историю любви.
«...На пятом свидании Семён провожал меня до самого дома. Шли мы не спеша, по росе. Он нарвал мне букет луговых ромашек и всё смотрел, смотрел на меня, будто боялся, что я растаю, как туман над рекой. А у самого руки — как ковши, мозолистые, сильные. Когда прощались, он вдруг взял мою руку в свою и поцеловал. Быстро так, украдкой, и убежал, даже не обернулся. А я стояла и чувствовала, что горю вся.
А сегодня — беда. Прибегала ко мне мамка Семёна, тётка Марфа. Злая, как собака. Кричала на всю улицу, что я бесстыжая, что охмуряю её сына, что он из-за меня всякую работу дома делать перестал, только и думает, как бы в мою деревню, ко мне, сорваться.
Орала, что не бывать нашей свадьбе, чтоб я и думать забыла про её сына, потому что он у неё единственный кормилец и жениться должен на деловой девке, с приданым, а не на сироте бесприданнице, у которой ничего за душой.
Ой, тяжело... Стыдно-то как! Люди из окон повысовывались, слушают. А я стою, в землю вросла, и слова вымолвить не могу. А тётка Марфа знай себе заходится: «Не пара он тебе! У него в руках — сила, а у тебя что? Одна красота, которая скоро уйдёт! Даже думать про моего сына забудь!»
Всю ночь проплакала. Думала, сердце разорвётся. А под утро решила: не буду больше с Семёном встречаться, раз мать его против. Зачем я стану сына против матери настраивать?
Но вечером пришёл Семён, и все мои ночные думы улетучились. Глянула я в его глаза и поняла, что жизни мне без него нет. Не сказала я Семёну, что мать его ко мне приходила. Так и продолжили мы встречаться, тётка Марфа больше у меня не появлялась. Может, поняла, что Семён от меня не откажется?»
Тося перевернула страницу, чувствуя, как ком подступает к горлу. Ведь она сама чувствовала нечто похожее, когда к ней приезжала Витина мать.
За окном совсем стемнело. Тося зажгла керосиновую лампу, её мягкий свет озарил комнату. Она подошла к старому трельяжу и взглянула на себя в зеркало. На неё смотрела молодая женщина с печальными, но не потухшими глазами.
— Ничего, — сказала она своему отражению шёпотом. — Будем жить дальше. Главное, что есть, ради кого жить.
Утром, как и обещала, Тося, управившись по дому, закутала Серёжу потеплее и, прижимая его к себе, пошла к бабе Нюре.
— Ой, милая моя, пришла! Я знала, что ты придёшь. Знала, что не обманешь, — засуетилась баба Нюра, осторожно принимая у неё малыша. — Иди, иди, разоблачайся. А мы с Серёженькой сейчас устроимся.
Она ловко уложила мальчика на деревянную кровать, застеленную пуховой периной, и придвинула к ней тяжёлый стул, чтобы вдруг не свалился.
— Лежи, соколик, тут тепло. А мы с мамкой твоей пока делом займёмся.
Тося огляделась вокруг. Вроде и прибрано, но чувствовалось, что старушке уже тяжело управляться с домашним хозяйством. Пыль на шкафах, занавески нестиранные...
— С чего начнём, баба Нюра? — спросила она, засучивая рукава.
— Давай, Тоська, с окон начнём. Хочу, чтобы к приезду моих родных весь дом сиял, как стёклышко. А то приедут городские, а у меня тут... — она махнула рукой. – С улицы-то я сама окна вымою, как потеплеет. Ты помоги мне сейчас, чем можешь, пока есть у тебя время свободное.
Они сняли занавески, и Тося, взобравшись на табуретку, принялась мыть окна изнутри. Баба Нюра подавала ей тряпки, меняла воду в ведре и всё поглядывала на Серёжу, который спокойно посапывал на кровати.
— Ишь ты, славный какой, — приговаривала она. — И спит крепко, не капризничает. Хороший парень растёт, в мать.
Тося улыбалась, слушая её доброе бормотание. Работа спорилась. Они перемыли окна, протёрли от пыли все шкафы и комоды, перестелили половики. Баба Нюра суетилась вокруг, пыталась помогать, но Тося то и дело усаживала её на стул:
— Сидите, баба Нюра, отдыхайте. Я сама.
Часа через три, когда Серёжа завозился и подал голос, работа была почти закончена. Тося покормила сына, а баба Нюра, разрумянившаяся и довольная, накрыла на стол в кухне.
— Садись, Тося, подкрепись. Устала? Вот я тебе работёнки-то подкинула. Ты и так со своим мальцом, небось, умаялась.
— Да что вы, баба Нюра, мне в радость в радость, — честно ответила Тося, садясь за стол. – А Серёжа мне особых хлопот не доставляет, спокойный он у меня.
— Вижу, что спокойный. Золото, а не парень!
Они пообедали наваристым борщом, потом пили чай со свежеиспечёнными пирожками. Баба Нюра без умолку рассказывала про сыновей, про внуков, про то, как давно не видела правнука.
— Фотокарточка у меня его есть, — похвасталась она, доставая из буфета потёртый фотоальбом. — Гляди-ка, какой карапуз!
Тося взяла в руки чёрно-белую фотографию, на которой улыбалась незнакомая молодая женщина с младенцем на руках.
— Красивый мальчик, — сказала она искренне. — Счастливая вы, баба Нюра.
— Счастливая, Тоська, счастливая. Век бы их всех не отпускала от себя. Да разве ж их удержишь? Город манит, жизнь другая. — Баба Нюра вздохнула. — Ты вот тоже... Не думаешь в город податься?
— Не знаю, баба Нюра, я ещё до конца не решила, — тихо ответила Тося. — Возможно, осенью восстановлюсь в институте, в Москве. Не хочу сейчас загадывать, посмотрю, как дальше будет. Серёжа пока слишком мал, чтобы планы строить на полгода вперёд.
Баба Нюра внимательно посмотрела на неё поверх очков.
— А отец его где же? Небось, в Москве остался?
Тося опустила глаза. Этот вопрос больно резанул, но почему-то именно от бабы Нюры он не показался ей обидным или осуждающим.
— Отец его на БАМ уехал.
— А он хоть про сына знает?
— Я писала ему, что жду ребёнка…
— А он – что?
— Ничего. Не нужен ему ребёнок…
— А что Серёжка родился папаша его знает?
— Нет, о рождении сына я ему не сообщала. И не буду…
— Ох, Тоська, Тоська, — покачала головой старушка. — И что ж вы, молодые, такие бестолковые-то? Любовь у вас — как огонь: ярко горит да быстро гаснет. А жизнь — она долгая. Написать ему надо. Может, одумается папаша-то…
— Нет, я уже не хочу, мне от Валеры ничего не надо.
— Валера? Сергей Валерьевич, стало быть?
Тося молчала, теребя кружевной край скатерти.
— Ну, дело твоё, - продолжила старушка. – Разлюбила — одно дело. А любишь — так борись. Вижу я, девонька, что ты человек думающий. А придёт время — сама поймёшь, как поступить. Сердце подскажет.
Серёжа заплакал, и Тося пошла к нему, унося в душе слова мудрой женщины, прожившей долгую жизнь. Они были простыми, но какими-то правильными, настоящими.
Тося посмотрела на сына, заглянула глубоко в себя. Очень глубоко. Вспомнила Валеру и окончательно поняла, что такой отец Серёже точно не нужен. Чему Валера смог бы научить сына? Ну, разве что говорить красивые, но фальшивые слова, да девчонок охмурять – в этом Валере не было равных.
Домой она отправилась, когда начало смеркаться, уставшая, но с каким-то новым, успокаивающим чувством. Баба Нюра на прощание сунула ей кулёк с пирожками и велела приходить ещё – просто так, на чай.
Подходя к своему дому, Тося увидела многочисленные следы, судя по размеру – явно мужские. Следы были везде: на участке, на ступеньках крыльца6 на самом крыльце. Кто-то топтался вокруг её дома и, похоже, топтался достаточно долго.
Воры? Не может быть. Откуда им тут взяться?
Встревоженная Тося решила не заходить в дом, отправилась обратно к бабе Нюре.
— Баба Нюра! — крикнула Тося, заходя в калитку.
Старушка достаточно быстро появилась в дверях.
— Тоська? Ты чего вернулась? Случилось что?
— Там... следы вокруг дома, — выдохнула Тося, прижимая к себе завозившегося Серёжу. — Много следов, мужских. Я одна заходить побоялась, вдруг в доме кто-то есть.
Баба Нюра мгновенно подобралась, глаза её из добрых и ласковых сделались колючими и настороженными.
— Следы, говоришь? А дверь-то заперта?
— Я не дёргала дверь, тоже побоялась.
— Пойдём-ка вместе поглядим.
Она накинула тулуп, сунула ноги в валенки и, прихватив увесистую кочергу, решительно направилась к Тосиному дому. Тося с Серёжей на руках еле поспевала за ней.
Баба Нюра резким движением дёрнула ручку двери – заперто.
— Не воры это, Тоська. Видишь, не вскрыта дверь. И окна не тронуты. Воры бы давно стекло выставили или дверь взломали. А тот, кто был здесь, просто смотрел. Ждал кого-то.
— Ждал? — Тосе стало не по себе. — Кого? Может, кто-нибудь в гости к тёте Глаше приезжал, не зная, что её нет? – опустила голову Тося.
— Да ну! Не может быть, к Глашке отродясь никто не наведывался. Только твой отец изредка здесь появлялся и больше – никто.
— Значит, ко мне кто-то приходил? Может, Савелий Макарыч?
— Ты смотри, сколько следов. Твой гость тут час околачивался, не меньше. Макарыч не стал бы столько времени у тебя под окнами плясать.
— Верно, не стал бы… Кто же тогда это был?
— Да-а, интересно было бы узнать, — баба Нюра решительно поднялась на крыльцо. — Открывай дверь, Тоська. Я с тобой зайду, проверим на всякий случай всё. Мало ли… А вдруг кто-то ключ к замку подобрал? Говорят, и такое бывает…
Тосе стало ещё страшнее, дрожащей рукой она открыла замок. В доме было тихо и пусто. Баба Нюра обошла все комнаты, заглянула в чулан, под кровати, в погреб через лаз в кухне.
— Никого. А ты документы свои, деньги проверь. Всё на месте?
Тося метнулась в комнату тёти Глаши, открыла ящик комода. Дневник лежал на месте, и те небольшие сбережения, что остались от тётки, тоже были целы.
— Всё на месте, — растерянно сказала она.
— Ну, значит, точно не воры. — Баба Нюра присела на табурет, кочергу поставила рядом. – Может, Серёжкин отец приехал?
— Нет, не может быть! – вскрикнула Тося. – Нечего ему здесь делать! Да и не мог он приехать, я Валеру хорошо знаю! Тем более, у него теперь другая жизнь. Нет-нет – это не он!
Тосе и правда не хотелось бы, чтобы приезжал Валера. Теперь он ей казался чем-то инородным, чем-то, что может разрушить её жизнь, которую она только начала выстраивать по крупинкам.
— А вдруг одумался? Вдруг совесть заела? – не унималась старушка.
— Валера и совесть? — Тося горько усмехнулась. — По-моему, ему такое понятие не знакомо.
Серёжа захныкал, и Тося, присев на край дивана, начала его кормить. Баба Нюра сидела напротив, хмурила лоб и о чём-то напряжённо думала.
— Явно это был кто не из местных, - сделала она окончательный вывод. – Тоська, ты подумай: кто мог к тебе заявиться? Может, отец?
— Отец? – Тося на мгновение испугалась этой мысли. – Вряд ли, баба Нюра. Он даже на поминки не приехал, не захотел…
— Мало ли… Вдруг его совесть заела? Или у него тоже совести нет?
— Нет, мой отец – человек совестливый, - возразила Тося. – Но если бы он приехал, то приехал наверняка с мамой.
— Следы только мужские, здоровенные, - кивнула баба Нюра.
— Баба Нюра, а вы кого-нибудь чужого на улице сегодня не видели? Может, проезжие какие?
— Нет, точно не видела. Да и откуда тут проезжим взяться? Сама знаешь, до нашей деревни просто так не добраться, снегом всё занесло, не всякая лошадь тут проедет. Тут только на тракторе Макарыча можно проехать.
— Мне страшно, баба Нюра, - сжалась в комок Тося.
— Не бойся, Тося. Я сейчас уйду, а ты дверь изнутри на засов закрой. Засов-то у тебя крепкий – не выломаешь.
Баба Нюра ушла, Тося проводила её, закрывшись на засов. Тося долго сидела в кухне неподвижно, глядя на огонь в печи. Серёжа уснул у груди, и она осторожно переложила его в кроватку. Потом встала, проверила ещё раз засов на двери и вернулась в комнату.
Она подошла к окну, осторожно отодвинула занавеску. На улице было темно, только луна серебрила снег да ветер гонял позёмку. Никого. Усталость взяла своё, и Тося, едва успев лечь на кровать, провалилась в глубокий сон без сновидений.
