Три дня пролетели как в тумане.
Валентина просыпалась на диване, слушала, как за стеной Катя собирает Алёнку в садик, как Серёжа ворчит, что кофе остыл, как хлопает входная дверь. Потом наступала тишина до вечера. Она сидела у окна, смотрела на серые московские многоэтажки и пыталась понять, что делать дальше.
Сняла трубку, набрала номер риелтора. Та нашла комнату в Люберцах за пятнадцать тысяч. Валентина записала адрес, положила трубку. Потом позвонила в три места по поводу работы – уборщица, вахтёрша, фасовщица в супермаркет. Везде обещали перезвонить.
Катя возвращалась с работы уставшая, быстро ужинала и падала на кровать. Разговоров почти не было. Только однажды спросила:
– Мам, ты папе звонила?
– Нет.
– А он звонил?
– Нет.
Катя вздохнула, ушла в ванную.
На третий вечер Серёжа задержался на кухне, когда Валентина мыла посуду.
– Валентина Петровна, вы надолго к нам?
Она замерла, потом продолжила тереть тарелку.
– Не знаю, Серёжа. Ищу комнату.
– Мы не гоним, – сказал он, но голос звучал неуверенно. – Просто у нас Алёнка, ей нужна своя комната. А она спит с нами, потому что у вас диван.
– Я понимаю.
Он ушёл. А она стояла и смотрела на воду, текущую из крана.
Ночью не спалось. Она лежала, смотрела в потолок и думала о даче. О том, как там сейчас тихо. О самоваре, который стоит на полке. О дождевике, который опять, наверное, упал с гвоздя.
Телефон зазвонил в половине двенадцатого.
Номер высветился – Виктор.
Она взяла трубку.
– Валь, – голос его был странный, будто он бежал. – Ты спишь?
– Нет.
– Тут такое дело... Ты приехать можешь?
– Зачем?
– Труба лопнула. В подвале вода. Я один не справлюсь. Насос сгорел. Топит всё.
– Аварийку вызови.
– Нет денег. Сама знаешь, пенсия только через неделю. А вода уже в погребе, картошка плавает. Валь, приезжай, пожалуйста.
Она молчала.
– Только приезжай.
– Завтра утром.
– Сейчас надо. Если до утра простоит – пол дома поплывёт. Валь, ну пожалуйста.
Она закрыла глаза. Перед глазами – тёмная вода, хлюпающая по мешкам с картошкой, старый погреб, где они всегда хранили банки.
– Хорошо. Еду.
Она оделась в темноте, нацарапала Кате записку: «Уехала на дачу к папе, авария». Вышла на улицу, поймала такси. Водитель долго смотрел на адрес, потом спросил:
– Там же область, ночь, дождь опять собирается. Уверены?
– Да.
Машина нырнула в ночь.
***
На дачу въехали в половине второго. Дождь уже накрапывал, холодный, осенний. Виктор стоял у калитки с фонариком, мокрый до нитки.
– Спасибо, что приехала, – сказал, открывая дверцу.
– Что случилось?
Он молча показал на дом. Из-под крыльца текла вода, журчала, уходила в грядки.
– Труба старая, не выдержала. Я насос включал, он задымил и сгорел. Вручную черпаю, но не успеваю.
Она скинула куртку, закатала рукава, спустилась в подвал. Воды было по колено. Холодная, ледяная. Пахло сыростью, гнилью, мышами.
– Вёдра где?
Они черпали воду до пяти утра. Выливали в канаву за домом, потом снова, потом опять. Руки замёрзли, спина болела, но Валентина не останавливалась. Виктор молчал, только кряхтел, когда поднимал тяжёлые вёдра.
К рассвету вода почти ушла. Они сидели на крыльце, пили чай из термоса. Пальцы не сгибались от холода.
– Спасибо, – сказал Виктор. – Без тебя бы не справился.
Она кивнула.
– Трубу надо менять.
– Знаю. Деньги соберу – поменяю.
Он помолчал, потом спросил:
– Ты как там, у Кати?
– Нормально.
– Серёжа не гонит?
– Пока нет.
Он вздохнул, отвернулся.
– Я тут без тебя... Дом как-то сразу осиротел. Даже курица у соседей перестала нестись. Смешно, да?
Она не ответила.
Дождь кончился. Выглянуло солнце, и сразу стало тепло, почти летнее.
– Пойду посплю, – сказала она. – Устала.
– Ложись в спальне. Я на диване.
– Нет, я наверху.
Она поднялась в Катину комнату, легла на узкую кровать, укрылась старым пледом. Запах пыли, детства, чего-то забытого. И уснула.
***
Разбудил её стук в дверь.
– Валь, вставай, обед готов.
Она спустилась. На кухне пахло щами. Виктор стоял у плиты, мешал половником.
– Садись, – сказал. – Я сварил, как ты учила. Со сметаной.
Она села. Щи были горячие, наваристые, с капустой и мясом. Ела молча, он сидел напротив, смотрел.
– Вкусно? – спросил.
– Да.
– Я научился. Пока тебя не было, сам готовил. Картошку жарил, макароны. Даже котлеты пробовал – не получились, рассыпались.
Она чуть улыбнулась.
– Надо хлеб в фарш добавлять.
– Знаю теперь.
После обеда он ушёл во двор чинить забор. Валентина вышла на крыльцо, села на ступеньку. Солнце грело, пахло мокрой травой и яблоками. Яблоня стояла вся в плодах – мелкие, кислые, но свои.
Подошёл сосед дядя Коля, спросил спички. Потом закурил, присел на лавочку.
– А Витька наш совсем сдал без тебя, – сказал. – Ходит как в воду опущенный. Я ему говорю: «Чего нос повесил?», а он молчит.
– Так уж и сдал, – ответила Валентина.
– А то. Вон забор чинит – это он от тоски. Раньше никогда не чинил, всё ты просила.
Она посмотрела на Виктора. Он стоял у забора, прибивал доску, и делал это как-то неуклюже, будто в первый раз.
Дядя Коля ушёл. Она сидела, смотрела на облака, на лес вдалеке, и чувствовала, как внутри что-то оттаивает.
Вечером они сидели на кухне, пили чай. Виктор достал банку смородинового варенья.
– Твоё любимое.
– Спасибо.
Он мялся, потом сказал:
– Валь, ты оставайся сегодня. Завтра отвезу на станцию. А то опять дождь обещают, дорогу размоет.
– Ладно.
Он обрадовался, даже не скрыл.
– Я тогда постелю тебе наверху.
– Не надо, я сама.
***
Ночь была тёплая, тихая. Она лежала, слушала, как за стеной посапывает Виктор. Потом встала, спустилась вниз, подошла к окну. Луна светила, и сад был виден как днём. Яблоня, забор, скамейка, где они сидели молодыми.
Она вспомнила, как он ухаживал за ней. Приходил в клуб с цветами, стеснялся, прятал букет за спину. Как первый раз поцеловал – на этой самой скамейке. Как руки у него дрожали.
Куда это всё делось?
Она пошла на кухню, открыла шкафчик, достала самовар. Провела рукой по боку – тёплый, от плиты. Поставила на стол, долго смотрела.
Потом налила воды, разожгла щепки, поставила греть. Сама села рядом, ждала.
Когда самовар закипел, она заварила чай – крепкий, душистый. Налила в кружки – синюю и красную.
Виктор вышел на запах.
– Ты чего не спишь?
– Чай захотелось.
Он сел, взял свою кружку. Отпил, помолчал.
– Хорошо, – сказал. – Как раньше.
– Да.
Они пили чай молча. За окном светало. Птицы запели.
– Валь, – сказал он вдруг. – Я тебя люблю.
Она подняла глаза.
– Всю жизнь любил. Просто говорить не умел. Думал, ты и так знаешь.
– Не знала.
– Дурак я. Теперь понимаю.
Он поставил кружку, взял её руку в свои.
– Останься. Пожалуйста. Я всё сделаю. Буду слушать. Буду чинить забор. Буду щи варить. Только останься.
Она смотрела на его руки – морщинистые, в ссадинах после ремонта забора. На седые волосы, на глаза, в которых стояла такая тоска, что у неё сжалось сердце.
– Я подумаю, – сказала тихо.
Он кивнул, отпустил руку.
***
Утром она уехала в Москву. Виктор вёз её на станцию на старой «Ниве», которая чудом завелась. У платформы остановились.
– Я позвоню, – сказал он.
– Звони.
Она села в электричку, смотрела в окно, как он стоит на перроне, маленький, сгорбленный, в старой кепке.
В Москве её ждала Катя. С порога спросила:
– Ну как там папа?
– Нормально. Трубу чинить надо.
– А вы?
– Что мы?
– Помирились?
Валентина сняла куртку, повесила в шкаф.
– Не знаю, дочка. Он сказал, что любит.
Катя улыбнулась.
– Ну наконец-то.
– Что «наконец-то»?
– Мам, он всегда тебя любил. Просто мужики наши такие – как скала, слова лишнего не выжмешь.
Валентина прошла на кухню, села.
– А если я не вернусь? Если мне свобода нужна?
Катя села напротив.
– А ты хочешь свободу?
– Не знаю.
– Тогда не решай сейчас. Поживи, подумай.
Она кивнула.
***
Прошла неделя. Виктор звонил каждый вечер. Рассказывал, что поменял трубу, что насос починил, что картошку выкопал и сложил в погреб. Спрашивал, как она, не мёрзнет ли на диване. Голос его изменился – стал мягче, тише.
Она слушала, отвечала коротко. А сама думала о самоваре. О том, как они пили чай той ночью. О его руках.
В субботу утром она встала, собрала сумку.
– Ты куда, мам? – спросила Катя.
– На дачу. Надо помочь папе яблоки перебрать.
Катя улыбнулась.
– Передавай привет.
***
Она ехала в электричке и смотрела на мелькающие леса. Осень уже раскрасила листья в жёлтое и красное. Воздух в вагоне был прохладный, пахло дымом и сыростью.
На станции её встретил Виктор. Стоял у машины, улыбался.
– Приехала.
– Приехала.
Они сели в машину, поехали по знакомой дороге. Грунтовка подсохла, но ямы ещё были. «Нива» прыгала на ухабах.
– Яблок много? – спросила.
– Ведер десять. Часть переработаю на сок, часть так поедим. Ты поможешь?
– Помогу.
Дом встретил их теплом. Виктор растопил печь, и в комнатах стало уютно. На кухне уже кипел самовар.
– Я поставил, – сказал он. – Как ты любишь.
Она села за стол. Красная кружка стояла на месте.
– Спасибо.
Они пили чай, и за окном темнело. Потом пошли в сад, собирать яблоки. Она держала ведро, он тряс дерево, и яблоки падали в траву с глухим стуком.
– Валь, – сказал он, когда ведро наполнилось. – Я всё думал... Ты не отвечай сейчас, просто послушай.
Она замерла.
– Я понимаю, что много лет был... ну, как камень. Не видел тебя. Работа, дом, дела. А ты ждала. Всю жизнь ждала. Я не знаю, смогу ли стать другим. Но я попробую. Если ты дашь мне шанс.
Она молчала.
– Я не прошу прямо сейчас. Просто... знай. Я буду стараться.
Он взял ведро и пошёл к дому.
Она стояла в саду, смотрела на яблоню, на вечернее небо, на его сгорбленную спину. И вдруг поняла: она ведь тоже всё это время ждала. Не слов – просто чтобы он её увидел.
***
Вернулась в дом. На столе стоял самовар. Виктор сидел и ждал.
Она подошла, налила себе чаю. Потом взяла его кружку и налила ему.
– Я остаюсь, – сказала тихо. – Не сегодня. Не завтра. Но я подумаю.
Он кивнул.
– Я подожду.
Они пили чай. Самовар тихо шумел, за окном темнел сад, и где-то вдалеке лаяли собаки.
***
Продолжение следует.
Она ещё не знала, что самое главное испытание впереди. Что Виктору станет плохо через два дня, и скорая не сможет приехать быстро из-за размытой дороги. Что именно тогда ей придётся сделать выбор, который всё решит.
Окончание в третьей части.