Не родись красивой 148
Лёлька была учителем в соседней школе. После революции школы открывались активно, учителей требовалось много. Разновозрастные ученики жаждали знаний. Глаза у многих горели. И Лёлька, глядя в эти глаза, каждый раз будто заново убеждалась: она на своём месте.
Спустя время начали открываться школы второй ступени – 8-10 классы. Совсем другой народ потянулся к учебе. Туда поступали лучшие ученики семилетки.
Лёльку заметили. Сказали прямо: нужна такая, которая не испугается, которая умеет держать людей и дело, которая не сломается от первых же трудностях. К тому же, хотя и прошли годы, но в памяти жил еще поступок и пример Лёлькиного отца – Николая Фёдоровича. Как не его дочери можно было поручить важное дело? Вот и вручили в руки Ольги Николаевны такую школу.
Лёлька не могла отказаться.
Во-первых, трудности манили её с детства. В ней с малых лет жила странная тяга к тому, что другим казалось неподъёмным. Чем сложнее задача — тем яснее она чувствовала внутри азарт, ту собранность, которая будто включала её целиком. Ей нравилось преодолевать. Нравилось видеть, как из хаоса вырастает порядок, как из невозможного рождается возможное.
Во-вторых, она искренне приветствовала всё, что делала советская власть. Не по привычке и не ради громких слов — по убеждению. Она слишком хорошо видела разницу между тем, как жили дети купцов и как жили дети рабочих, как одна дорога была широкой, а другая — узкой и глухой. И потому считала: образование для трудового народа должно быть доступным. И не просто начальное образование, а высшее. Чтобы вырастали ученые, врачи, инженеры, архитекторы.
И был ещё один момент — её боевой характер.
Он не позволял остаться в стороне. Для Лёльки “общее дело” не было пустым звуком. Она умела быть впереди — не из тщеславия, а из внутренней потребности действовать. Не бояться брать на себя ответственность. Подставлять плечо там, где тяжело. Держать на себе то, что другие бросили бы.
Уже тогда было ясно: из неё выйдет хороший, работоспособный организатор. Она умела не только говорить, но и делать, тем самым умножая шансы на успех. Чем больше на неё наваливалось — тем крепче она становилась. И потому Лёлька приняла предложение, как принимают вызов: спокойно, твёрдо — и сразу, без оглядки, пошла вперёд.
Из Ельска её направили в Светлый перенимать опыт. Смысл поездки был ясен: посмотреть, как устроена школа, как работает, как ведут занятия, как держат дисциплину, как собирают людей после смен, как не дают им разойтись по домам и по усталости. Лёлька ехала с радостью. Она жадно вникала во все дела, всё записывала в голове, представляла, как это будет у неё, в Ельске. И была готова на сто процентов повторить полученное — как говорится, не хуже, а лучше.
День выдался солнечным. И богатым на события. Лёлька так вымоталась, что к вечеру у неё ломило плечи, а в глазах стояла тяжёлая, горячая усталость. Но и после этого ей ещё пришлось полночи сидеть на небольшом вокзале и ждать поезд. Вокзал был тесный, сонный, с редкими шагами и сухим гулом голосов. Лёльку клонило в сон так, что голова сама тянулась к стене. И хотелось есть.
Поэтому, когда она попала в вагон, первая её мысль была простая: лечь бы хоть на минуту. Прикрыть глаза. Подремать.
Ехать до Ельска было долго. Лёлька знала: отдохнёт, а ещё наконец прочитает книжку, давно припасённую, но так и не открытую. Она даже сама себе улыбнулась от этой мысли.
Лёлька устроилась на месте в вагоне, достала из сумки горбушку ржаного хлеба, отломила немного и понемножку отправляла крошки в рот. Хлеб был удивительно вкусным — таким, как бывает вкусен простой хлеб, когда человек устал и голоден. Крошки таяли, и от каждого кусочка внутри становилось спокойнее.
Настроение было тихое. Народу в вагоне оказалось немного, и потому поездка обещала быть спокойной. Лёлька прислонилась спиной к стенке, на минуту закрыла глаза и поймала себя на редком ощущении: наконец-то можно не бежать. Наконец-то можно просто спокойно сидеть и ни о чем не думать.
Лёля видела, как в вагон шумно зашёл мужчина. В темноте она не разглядела лица, но фуражка сразу бросилась в глаза. Военная форма. А если форма — значит, человек имеет отношение к власти. Лёле такие люди, в общем, большого страха не внушали: она выросла в семье, которая приняла новую жизнь, и привыкла уважать порядок. Но она помнила, как при одном только слове “в форме” у мамы всегда напрягались плечи и голос становился осторожнее.
Мужчина был с большой сумкой или с корзиной, в полумраке Лёля не разобрала. Он поставил свою ношу на лавку почти рядом с ней и, тяжело вздохнув, опустился на сиденье.
Поезд тронулся. Вагон дрогнул, качнулся — и поплыл вперёд, в ночь.
Лёля видела, что мужчина сидел неподвижно. Не шевелился, не оглядывался, не поправлял вещей. Его фигура будто застыла. Только покачивание, когда качался поезд, выдавало: рядом сидит не изваяние, а живой человек.
Лёля некоторое время наблюдала за ним. Её удивляла эта поза — такая напряжённая, будто человек не ехал, а держал в себе что-то тяжёлое. Потом она привыкла к этой неподвижности и снова потянулась к хлебу. Отламывала маленькие кусочки, медленно отправляла крошки в рот, наслаждаясь простым вкусом.
И мысли её опять ушли к своему.
К новой школе. К ответственности, которая легла на неё так неожиданно и так естественно, будто она давно шла к этому.
Она была строгим судьёй сама себе. Проверяла каждую мысль, каждое решение, словно уже стояла перед классом и не имела права ошибиться.
Она с головой ушла в свои мысли, и от монотонности стука колёс постепенно стала дремать. Усталость взяла своё. Лёля прислонила голову к холодному стеклу, ещё секунду слышала, как вагон ровно катится в ночь, — и провалилась в сон.
Резкий, громкий плач ребёнка ворвался в тишину вагона так внезапно, что Лёля вздрогнула всем телом и испуганно открыла глаза. Сердце сразу забилось быстро, неровно..
Рядом явно кричал ребёнок, но спросонья Лёля не могла понять, где он. При посадке никаких детей не было. Вагон тогда казался тихим, полупустым, сонным. Она даже успела подумать, что доедет спокойно.
Мужчина, который сидел рядом, потянулся к своей ноше — и тут стало ясно: это он вёз ребёнка. Значит, в той сумке… был младенец.
Дитя кричало на весь вагон — тонко, пронзительно, без остановки. Пассажиры оживились, зашевелились. Послышались недовольные голоса с требованием успокоить это верещащее существо, дать людям покой.
Лёля видела, как мужчина рядом пытался что-то сделать. Он копошился в своих вещах — быстро, неловко, словно в темноте не мог сразу найти нужное. Что-то доставал, что-то приговаривал шёпотом и даже тихо ругался, будто сам себе не прощал ни этой возни, ни собственной беспомощности.
Похоже, он держал ребёнка на руках. В темноте было видно только движение его плеч, осторожные наклоны, торопливые руки. Он будто боялся сделать больно и в то же время спешил, потому что весь вагон уже проснулся и недовольно дышал вокруг.
Потом он достал, видимо, соску — и плач сразу оборвался. Тонкий крик сменился другим звуком: спокойным причмокиванием. Младенец сосал. Ещё долго чмокал, кряхтел, сопел, но больше уже не плакал. И вагон постепенно затих. Кто-то облегчённо вздохнул, кто-то снова устроился поудобнее, кто-то пробормотал что-то под нос и умолк.
Мужчина, по-видимому, опять устроил ребёнка на его прежнее место. Движения его стали медленнее — усталость, видно, навалилась разом. Он вытянулся, замер — и молниеносно уснул. В темноте послышалось его ровное, чуть хриплое дыхание.
Вагон снова погрузился в тишину и спал до того времени, пока маленький пассажир вновь не возвестил о своём присутствии.
Уже светало. Тьма разошлась, окна посерели, и в вагоне стало различимо всё: лица, полки, узлы, чужие плечи. Лёлька видела теперь ясно, как человек в форме снова пытается успокоить ребёнка.
Мальчику на вид было всего несколько месяцев. И сразу было понятно: ему нужны женские руки — тёплые, ласковые, уверенные. Нужен голос, который умеет не командовать, а убаюкивать. А мужчина… мужчина никак не мог приноровиться. Он старался изо всех сил, но делал всё отрывисто, по-мужски, будто выполнял трудную работу, к которой его никто не готовил.
Он заворачивал ребёнка в пелёнку, торопливо, крепко, как умел. Но малыш быстро вытаскивал руки и ноги, махал ручками и начинал плакать. Мужчина снова заворачивал его — и через несколько минут ребёнок опять обретал свободу.
Так повторялось раз за разом.
Плач рос, становился громче. Мужчина всё больше уставал. В конце концов он выбился из сил. Уже не пытался пеленать. Только смотрел на корзину — с отчаянием, с усталой растерянностью, будто сам не верил, что это происходит с ним.