Не родись красивой 149
Мальчику на вид было всего несколько месяцев. И сразу было понятно: ему нужны женские руки — тёплые, ласковые, уверенные. Нужен голос, который умеет не командовать, а убаюкивать. А мужчина… мужчина никак не мог приноровиться. Он старался изо всех сил, но делал всё отрывисто, по-мужски, будто выполнял трудную работу, к которой его никто не готовил.
Он заворачивал ребёнка в пелёнку, торопливо, крепко, как умел. Но малыш быстро вытаскивал руки и ноги, махал ручками и начинал плакать. Мужчина снова заворачивал его — и через несколько минут ребёнок опять обретал свободу.
Так повторялось раз за разом.
Плач рос, становился громче. Мужчина всё больше уставал. В конце концов он выбился из сил. Уже не пытался пеленать. Только смотрел на корзину — с отчаянием, с усталой растерянностью, будто сам не верил, что это происходит с ним.
Люди просыпались, шевелились, недовольно сопели. Уже кто-то хотел было буркнуть, потребовать тишины — но стоило увидеть, что ребёнок плачет у человека в форме, как возмущение сразу гасло. Никто не решался делать замечания тому, кто мог оказаться сильнее. Форма обладала почти магическим действием: люди терпели, отводили глаза, молчали.
Только немного погодя одна старая женщина всё же решилась.
— А может, он есть хочет? Вон как заливается.
Мужчина будто вспомнил. Быстро, неуклюже достал бутылку с молоком, перелил в небольшой бутылёк с соской и сунул младенцу в рот. Ребёнок сразу зачмокал, притих, успокоился. В вагоне облегчённо вздохнули.
Но стоило ему перестать есть, как он тут же снова начал возмущаться.
Лёлька наблюдала за всей этой картиной и чувствовала, как внутри неё всё сильнее созревает желание помочь — этому серьёзному, сосредоточенному, хмурому мужчине, который будто держал на себе не только ребёнка, но и какую-то тяжесть, не видимую остальным.
Она сдерживала себя. Говорила себе: не надо. Это будет выглядеть неприлично. Да и помощи он не просил. Он в форме, он не привык, чтобы к нему подходили, да ещё так, по своей инициативе. Лучше сидеть тихо. Лучше не лезть.
Но ребёнок снова зашёлся в плаче. Плач стал рвущимся, почти надрывным. И Лёлька уже не выдержала.
Она встала. Сделала шаг вперёд. Подошла ближе и, глядя прямо в глаза мужчине, сказала спокойно, ровно:
— Разрешите мне, товарищ, попытаться успокоить вашего ребёнка.
Кондрат поднял на неё взгляд из-под бровей. Ещё больше нахмурился. Лёлька увидела в его лице усталость и недоверие — будто он не верил, что тут можно что-то сделать.
Он ничего не сказал. Только махнул рукой — коротко, резко, но так, что было ясно: делай. Что хочешь — делай. Лишь бы ребёнок замолчал. Лишь бы хоть на минуту стало тише.
Лёлька наклонилась к корзинке и внимательно посмотрела на мальчика. Он лежал беспокойный, красный от крика, ручки то вылетали наружу, то снова прятались, будто он сам не знал, куда их деть. Пелёнка сбилась, всё вокруг было как-то неловко, наспех.
Лёлька подняла глаза на Кондрата.
— А где пелёнки?
Кондрат ничего не ответил. Только молча пододвинул к ней узелок, тот самый, в который были свалены тряпки и детские вещи. В этом жесте было всё: и усталость, и согласие.
Лёлька развязала узел. Внутри всё было сложено хаотично: вперемешку сухое и сырое, чистое и уже использованное. Она сразу наткнулась на мокрые тряпки, поморщилась и, не раздумывая, начала по-хозяйски разбирать.
Сухие пелёнки сложила стопкой. Сырые, не стесняясь, повесила на лавку — пусть хоть так подсохнут. Делала быстро, уверенно, будто у неё в руках не чужие вещи, а привычная домашняя забота.
Потом аккуратно взяла мальчика на руки — осторожно, но крепко. Он дёрнулся, всхлипнул, снова хотел закричать, но Лёлька прижала его ближе, тихо заговорила:
— Вот так… вот так… Давай-ка ляжем вот сюда…
Она улыбнулась ему — просто, тепло. Переложила в сухое. Пеленала не совсем ловко: руки у неё путались на ходу, поезд качал, мальчик вертелся. Но всё же пелёнка держалась. И уже это было победой.
Лёлька снова взяла ребёнка на руки. Он немного притих. И Лёлька, вдохновлённая этой тишиной, подошла к окну.
За стеклом проплывали поля, полосы земли, редкие деревья. Лёлька стала показывать мальчику всё, что видела сама.
— Смотри… поля… а это деревья… — мягко ворковала она. — А на деревьях птички живут…
Младенец, почувствовав внимание и заботу, умолк окончательно. Только смотрел глазёнками то на Лёльку, то на стекло.
Кондрат не верил своим глазам. Девушка что-то шептала Пете — тихо, ласково. А мальчик, словно понимая её, внимательно слушал и молчал. Кондрат даже боялся дышать, чтобы не спугнуть эту внезапную тишину. Слишком уж она была драгоценной после детского крика и мужского отчаяния.
Прошло несколько минут — мальчик молчал.
— Как его зовут? — девушка обратилась к Кондрату.
— Петька он, — сразу отозвался тот.
— Пётр? — Она словно попробовала имя на вкус и тут же одобрительно улыбнулась. — Вот и хорошо.
И снова запела, по-доброму, ласково:
— Петя… Петечка… Пётр… Видишь, какое хорошее имя, — говорила она мальчику.
Петя слушал.
— Я вам очень благодарен, — тихо прошептал Кондрат. — Вы меня спасли.
Девушка улыбнулась открытой, широкой улыбкой.
— Да ничего. Вы же мужчина. С детьми, скорее всего, нянчиться не приходилось.
— Не приходилось, — сразу согласился Кондрат.
Сказал это просто, честно, как признают то, что и так видно.
— Я его немного подержу, а потом, возможно, он заснёт, — добавила она.
— Хорошо бы, — опять согласился Кондрат. И, помедлив секунду, как то неловко спросил: — А можно я тоже немного прилягу?
В её взгляде он уловил понимание. И сам, кажется, в эту минуту впервые позволил себе быть не исполнителем по важным делам, а просто человеком, который выдохся и устал.
— Конечно, конечно, отдыхайте, — тут же проговорила она. — А я за Петечкой посмотрю.
Кондрат не стал раздумывать. Забросил ноги на полку и закрыл глаза. Он был рад этой перемене, рад тишине, рад тому, что рядом наконец нашлись руки, так необходимые в этой поездке. Чувствуя, как наваливается огромная усталость, он просто жаждал забыться хотя бы на несколько минут.
Забыться удалось надолго. Сон накрыл Кондрата сразу, тяжёлый и глубокий, как бывает после бессонных ночей и напряжения, которое держало человека на одном только усилии воли. Он лежал неподвижно, дышал ровно.
Петя тем временем спокойно сидел на руках Лёли. Он уже не плакал. Слушал её голос, следил глазами за её лицом, будто привыкал. Потом начал клонить голову и тихо уснул.
Лёлька осторожно, почти беззвучно, переложила мальчика в корзину. Переставила её ближе к себе — так, чтобы рукой можно было дотянуться в любую секунду. И сама тоже задремала, опустив голову, но не теряя ребёнка из внутреннего внимания.