Часть 11. Глава 47
«Буханка» с комплексом антидроновой защиты, – хитроумной сеткой, наваренной поверху крыши, – выехала за позиции ровно через час, как и обещал полковник Дронов. За рулём сидел тот же молодой боец с равнодушным лицом. В салоне, кроме ящиков, разместились шестеро бойцов во главе с сержантом Егоршиным – коренастым, немногословным мужиком лет тридцати с цепким взглядом и спокойными, размеренными движениями человека, который привык к опасности и не тратит лишних сил на суету.
Егоршин, получив приказ от Дронова, только хмыкнул и коротко кивнул: «Принято». Он давно уже не удивлялся приказам – были и куда опаснее. Но и этот вызов, и этот штабной подполковник с безупречной формой и трясущимися руками, которые он постоянно скрывал в карманах, вызывали у сержанта глухое раздражение. «Тащат девчонку обратно в ад, чтобы она ему место гибели товарищей показала…» – всё, что думал Егоршин дальше про следователя Багрицкого, тому лучше было никогда не знать.
Ехали молча. Солдаты сидели с автоматами наготове, внимательно всматриваясь в серое небо и пожухлые бурьяны по обочинам. Никто не курил, не разговаривал – все понимали, куда и зачем едут. Только Егоршин изредка перебрасывался короткими фразами с водителем, уточняя маршрут.
Багрицкий, сидевший спереди, сначала был напряжён до предела. Он вглядывался вдаль, прислушивался к каждому звуку, вздрагивал, когда «буханка» наезжала на особо глубокую выбоину. Но чем дальше они уезжали от позиций, тем тише и спокойнее становилось вокруг. Никто ни в кого не стрелял. Не было видно ни одного дрона. Только зябкий ветер, свистящий через щели в корпусе машины, да шум мотора, работающего на износ.
Проехали сгоревшую ферму, где от огромных строений остались только обугленные остовы стен и покосившиеся бетонные столбы с огромными щербинами, словно их кто-то грызть пытался огромными зубами. Пересекли глубокую балку, поросшую кустарником. Миновали редкую лесополосу, где деревья стояли голые, обожжённые, с чёрными, тянущимися к небу ветвями.
Прошло уже сорок минут, потом час. Багрицкий начал успокаиваться. Он даже позволил себе откинуться на сиденье, расслабить плечи. Покосился на Валю, которая сидела сзади, вцепившись в сиденье, и смотрела в одну точку перед собой. Лицо у неё было бледное, губы плотно сжаты.
– Нервничаете? – спросил Клим Андреевич с ноткой превосходства в голосе.
Валя перевела на него взгляд, и в нём было что-то такое, от чего Багрицкому стало не по себе. Какая-то глубокая, застарелая боль, смешанная с усталостью и презрением.
– А вы? – спросила она тихо.
– Я? – Багрицкий усмехнулся. – Я своё дело делаю. Работа у меня такая. А чего бояться? Тишина же вокруг. Полковник Дронов, как и все эти строевики, просто перестраховщик. Им лишь бы на месте сидеть и ничего не делать. А чуть что – сразу «опасно», «нельзя». Трусливый народ, в массе своей. Несмотря на всю их показную браваду.
Егоршин, сидевший в салоне и слышавший этот разговор, только головой покачал. Трусливый народ. Этот человек, который дрожал при каждой выбоине, сейчас рассуждал о трусости других. Сержант знал цену такой тишине. Она часто бывает обманчивой, как затишье перед бурей. Противник не дурак – он ждёт, наблюдает, изучает. И когда нужно – бьёт наверняка.
– Товарищ подполковник, – сказал он негромко, наклоняясь к переднему сиденью. – Вы бы потише. И пониже. Голова, которая крутится туда-сюда – хорошая цель для снайпера.
Багрицкий дёрнулся, быстро пригнулся, потом, устыдившись своей реакции, выпрямился снова.
– Я всё вижу, – буркнул он. – Не учите меня, сержант!
Егоршин пожал плечами и отодвинулся. Его дело – предупредить. А уж слушать или нет – личное дело каждого.
– Ничего особенного, – снова заговорил Багрицкий, обращаясь то ли к Вале, то ли к самому себе. Оправдывался, сам это понимал, но остановиться не мог. – Сплошные страхи. Нагоняют панику, создают видимость бурной деятельности, а по сути – ничего. Обычная командировка. Я бывал и в более опасных местах. У меня, между прочим, боевой опыт есть. Ранение, контузия. Я знаю, что такое боевые действия.
Валя молчала. Она смотрела в окно и вспоминала тот день, когда они ехали по этой же дороге, когда Лира напряжённо возилась с укладкой, в которой благодаря ей и так всегда царил полный порядок, а предметы она перебирала лишь за тем, чтобы снять тревожность. Скат крутил баранку и напевал что-то из старого кино. А через час всё было кончено. И эта тишина, которая сейчас успокаивала Багрицкого, для неё была наполнена эхом того ужаса, который она пережила, когда дрон влетел в их «таблетку», а дальше она помнила только какие-то смутные обрывки, длившиеся всего несколько секунд.
Егоршин вдруг заговорил, внимательно всмотревшись вперёд:
– Скоро остановка. Дальше пешком. Машину оставляем в балке, за тем холмом. Оттуда до места метров пятьсот.
– Неприятность эту мы переживем, – шутливо заметил Багрицкий.
– По открытой местности, – добавил сержант.
У Клима Андреевича внутри всё похолодело. Полкилометра по открытому, простреливаемому всеми и вся пространству. Возможно, под прицелом врага. Он постарался сделать вид, что эта информация не пронзила его до глубины души.
– Хорошо, – сказал. – Действуем по обстановке.
«Буханка» остановилась за невысоким холмом, поросшим редким кустарником. Водитель заглушил мотор.
– Выдвигаемся, – скомандовал Егоршин, легко спрыгивая на землю. – Машина остаётся здесь, под прикрытием холма. Идём цепочкой, дистанция пять-семь метров. Смотреть в небо и под ноги. По сторонам не глазеем, лишних звуков не издаём. Вопросы?
Вопросов не было. Бойцы бесшумно выстроились, проверили оружие. Егоршин подошёл к Вале, посмотрел на неё внимательно.
– Дойдёшь, сестрёнка? – спросил он тихо, по-свойски. – Если что, я рядом. Ты только знак дай. Следуй строго за мной, повторяй все мои действия, и все будет хорошо.
Валя кивнула, сглотнула комок в горле. Она боялась. Не только за себя, но и того, что вскоре может увидеть. Конечно, тела её товарищей давно преданы земле, но то самое место… Только отступать было нельзя. Она сама затеяла эту поездку, решив загнать напыщенного подполковника в самый ад, через который прошла. Пусть увидит и на собственной шкуре прочувствует, каково это.
Багрицкий ступил на размокшую землю и сразу почувствовал, как его дорогие, начищенные берцы увязают в грязи. Он поморщился, но ничего не сказал. Бойцы, пригибаясь, быстро и бесшумно двинулись вперёд. Егоршин шёл в середине, готовый в любую секунду среагировать. Валя неотступно следовала за ним. Багрицкий плёлся сзади, стараясь не отставать, но при этом держаться поближе к бойцам.
Они обогнули холм, чтобы не оказаться на его вершине, которая могла быть заминирована. Спустились в низину, обошли небольшое болото, поросшее камышом. Вокруг было пустынно и тихо – только чёрные, обгоревшие остовы техники попадались по сторонам, напоминая о том, что здесь когда-то шли ожесточённые бои.
Вдруг Валя остановилась, как вкопанная. Они вышли на край большого поля, изрытого воронками, делавшими его похожим на лунный пейзаж. Среди этого серого, безжизненного пространства, метрах в пятидесяти от них, стоял остов машины. Та самая «таблетка» эвакуационного взвода. От нее мало что осталось после того мощного взрыва, погубившего Лиру со Скатом.
Багрицкий, подошедший ближе, тоже остановился, поражённый зрелищем. Он много раз видел фотографии разбитой техники, но реальность оказалась страшнее любых снимков. Корпус был изорван, выгнут наружу. Стекол не было вообще – только пустые, чёрные проёмы. Колеса были сорваны, искореженный металл торчал в разные стороны рваными краями. Внутри всё было выжжено, перекручено, уничтожено.
Валя смотрела на эту машину, и слёзы текли по её щекам. Она не сдерживала их, не вытирала. Она снова была там, в том аду. Чувствовала гарь, вонь палёной резины и чего-то ещё, сладковатого и страшного – запаха смерти.
– Это они… – прошептала она, и голос её сорвался. – Это здесь… Лира… Скат… Они же все там были, внутри… А я… я выскочила… я живая… – Парфёнова закрыла лицо руками и зарыдала – навзрыд, громко, не стесняясь, сотрясаясь всем телом. В этом плаче было всё: и боль утраты, и вина выжившего, и ужас того дня, который она пыталась забыть, но не могла.
Егоршин подошёл к ней, положил руку на плечо, но она не чувствовала этого. Медсестра была не здесь, а там – рядом с горящей машиной, снова лежала на перемешанной со снегом чёрной земле. Бойцы прикрытия, которые рассредоточились по периметру, замерли. Некоторые смотрели на Валю с сочувствием и пониманием. Они знали, что такое терять своих, и каково это, когда возвращаешься в блиндаж, тянешь руку и просишь друга дать прикурить, а дальше, как в песне Высоцкого: «А в ответ тишина – он вчера не вернулся из боя…»
Багрицкий, напротив, почувствовал прилив профессионального интереса. Да, конечно, девушке тяжело, это понятно. Но он здесь не для того, чтобы утешать, а проделал весь этот опасный путь, чтобы получить признания и собрать доказательства. Подойдя ближе к машине, но не слишком – инстинкт самосохранения сработал даже сейчас, – он стал рассматривать её, обходя по дуге, стараясь не наступать на острые осколки металла, разбросанные вокруг. Заглянул внутрь, увидел обгоревшие останки сидений, оплавленную приборную панель, чёрную гарь на стенах. Убедившись, что внутри никого и ничего ценного нет, он вернулся к Парфёновой.
– Валентина Алексеевна, возьмите себя в руки, – сказал Клим Андреевич строго, почти приказным тоном. – Мы здесь не для того, чтобы плакать. Мы здесь для дела. Рассказывайте. Ещё раз, детально. Как это произошло? Где именно вы сидели? Откуда прилетел дрон? Как всё было? По минутам, пожалуйста. Мне нужны детали.
Медсестра подняла на него заплаканные глаза. В них плескалась такая боль и мука, что даже видавший виды Егоршин отвернулся, не в силах смотреть. А этот человек, этот штабной подполковник с безупречной формой и холодными глазами, стоял перед ней и требовал деталей, словно она была не живым человеком, пережившим трагедию, а просто фигуркой на шахматном поле, лишённой чувств.
– Вы… вы что? – прошептала она, не веря своим ушам. – Вы не видите? Это же они… мои друзья… они здесь остались… а вы…
– Я всё прекрасно вижу, – перебил её Багрицкий нетерпеливо. – Но мне нужны факты. Вы обещали признание. Вы обещали рассказать, как всё было на самом деле. Так рассказывайте. Здесь, на месте.
Валя открыла рот, чтобы заговорить, но в этот момент…
Вжи-и-и-у… Бабах!
Где-то справа, совсем недалеко, разорвалась мина. Земля вздрогнула, в воздух взметнулся фонтан грязи и дыма.
Вжи-и-у… Бабах! Ещё одна, ближе. Воздух наполнился визгом осколков, которые со свистом пронеслись над головами.
– Вспышка справа! – заорал Егоршин, мгновенно оценив обстановку. – Все в укрытие! На восток, к балке, бегом!