Сергею Михайловичу показалось, что Владимира отводят в сторону на расстрел. Он рефлекторно бросился на помощь юноше. Реально, конечно, никаких рациональных мыслей у него не было. Просто эмоциональное движение человека замученного неопределённостью и дурными предчувствиями. Совершенно справедливыми, надо признать.
– Стоять! – Закричал сопровождающий красноармеец. Князь не успел ничего сообразить, что надо делать. Он продолжил движение, и в тот момент раздался выстрел из нагана. Пуля попала в руку рядом с плечом. От удара пулей князь Сергей упал на землю. Через несколько секунд пришла такая дикая боль, которую он никогда в своей жизни ещё не испытывал и не был готов когда-то узнать. Он потерял способность действовать и сопротивляться. Его отволокли в другую телегу, где он тихо лежал и жалобно поскуливал.
– Со мной всё в порядке. – Крикнул Владимир Палей из телеги, в которую его отвели люди Максима Астафурова. Сергей Михайлович от боли ничего уже ничего не воспринимал и на слова Палея внимания не обратил. Всё, на что его хватало, это лежать и стонать в своей телеге, куда его положили, добавив для острастки тумаков, чтобы больше не дёргался.
Все погрузились и поехали поездом друг за другом, следуя в сторону Синячихи. Телега с Максимом Астафуровым и Владимиром Палеем отъехала от Напольной школы последней, пропуская всех остальных вперёд, пока не оказалась в самом хвосте конного поезда. Дорога смутно освещалась керосиновыми лампами по две на телегу, одна рядом с кучером, другая подвешенная к телеге сзади. Сразу после того, как предпоследняя телега отъехала достаточно далеко, чтобы оттуда в темноте ночи, при ещё не взошедшей луне, уже нельзя было разглядеть, что происходило в их, самой последней повозке, Максим сказал Палею.
– Слушай внимательно и выполняй точно, если жить хочешь. Сейчас сойдём. Всё из карманов, крестик и всё золотое. Пристрелю на месте. Слушай меня и помалкивай. Пройдёмся.
Владимир подчинился. Его уже сломало ожидание смерти в самые светлые годы юности. Это было горько, несправедливо, необъяснимо. Почему господь бог решил наказать его, именно его, вместо миллионов менее одарённых и не так полезных миру и отечеству? Для чего вознёс на самую вершину общества к великим князьям? Чтобы потом поиздеваться над мечтами о блестящей долгой жизни в комфорте и творчестве? Это такая шутка? Или Бога просто нет? Тогда сейчас убьют и всё. Просто так, раздавят, как … насекомое… и всё? Ответов, которые бы утешили хоть в какой-то мере, не было. Было только чёрное отчаянье.
Бодя достал спрятанные у сердца письма, крестик и снял кольцо. Максим передал это своим подельникам. Он потушил свой фонарь и спрыгнул с подводы. Владимир повиновался и спрыгнул тоже. Они отошли с дороги в поле в сторону и остановились в тени без движений. Телега с лежащим в ней австрийцем покатила быстрей, чтобы догнать всю процессию. Одну минуту отставания никто не заметил. Или не придал значения. Красноармейцы выполнили приказ Максима не полностью, они засунули за пазуху австрийца личные письма Владимира, а золото поделили поровну между собой.
– Иди вперёд, куда скажу. Надо дойти до аэроплана. Это час пешком. Сейчас в темноте, наверное, чуть дольше. Возьми лампу и смотри под ноги. Пошёл!
Владимир Палей и Максим Астафуров долго шли почти в полной темноте по дороге, ведущей от города на восток. Владимир медленно шёл впереди, освещая дорогу керосиновой лампой. Его спина была напряжена и ждала, что в любой момент её догонит пуля. Наконец они миновали маленькую рощицу, и вышли на широкое поле, где справа на его краю, у берега реки Нейва мерцал костёр Чеслава. Неподалёку, скрываемый группой деревьев, растущих около реки, стоял аэроплан Фарман. У Максима Астафурова отлегло на душе.
План становился вполне реализуемым. Он понимал, что проехать вдвоём по железной дороге ему, преступнику, убийце посла Германии, объявленного в розыск, и Владимиру Палею, которого завтра объявят сбежавшим князем, практически невозможно. На каждом вокзале и полустанке будут патрули красноармейцев, проверяющих документы. Каждая по отдельности проверка из пары дюжин предстоящих будет не слишком опасна. Красноармейцы, в основной массе, люди необразованные и неопытные в деле сыска. Проблему создавало само количество проверок. Если хоть один из десятков проверяющих документы усомниться в странной паре молодых людей, направляющихся в Москву или Петроград, и отправит в ЧК, то дело плохо. Тогда уже никто и ничто не поможет. Да и документы Палея более чем подозрительные. Надежда была бы только на то, что решат, что он, чекист со специальным заданием, знает, что делает. Но риск был слишком велик.
Они подошли к костру.
– Царь приказал его расстрелять последним. Пётр рассказал. – Вместо приветствия сказал Чеслав. У него горела душа. Он не мог не выпалить эту мысль, которая терзала его мозг, не давая покоя своим чудовищным несоответствием всему, что он знал о жизни.
Ни у Максима, ни, тем более у Владимира, не было никакого интереса и сил обсуждать последние моменты жизни царя неудачника. Или, может быть, счастливого человека, любившего жену и дочерей, с которыми вместе насладился прекрасными десятилетиями. Не особо задумываясь об окружающей действительности, которая только отвлекала от счастья любви и согласия с родными людьми.
– Садись, Бодя. – Максим уселся у костра сам. Владимир опущено сел напротив. – Чеслава ты знаешь. Меня нет. Я специальный агент, зовут Максим. Я встречался с твоими сёстрами. Мариана, пташка-какашка, как ты её описал в поэме, царства не увидела, но с ней в новой власти рабочих всё порядке. Все остальные заговорщики против Распутина тоже живы. А вот ты, всё ещё не совсем в безопасности. Тебе повезло, что есть сестра Таша. Я её встретил, она попросила тебя спасти. Иру я, кстати, тоже видел. Так вот. Завтра будет разговор. От тебя будет зависеть, кому жить, а кому умереть. Сейчас ложись и спи.
Душа поэта, князя Владимира Палея, походила сейчас на оранжерею экзотических тропических цветов после пожара в доме, к которому она была пристроена. Струи воды из брандспойтов и языки пламени совершенно, до неузнаваемости, изуродовали райский уголок. Разбросанные осколки разбитых окон оранжереи, как разорванные в клочки жизненные планы карьеры поэта, дипломата или военного. Обрывки лепестков прекрасных мечтаний. Сбитых со стеблей бутонов никогда не сбывшихся влюблённостей. Кладбище с глубоко закопанными планами просто быть добрым человеком в любящей семье. Цветы на этой пустоши души очень долго не смогут расти, а если через много лет и дадут ростки, то это будут побеги репейника.
Потерявший огонь души поэт без слов подчинился, его мозг дал приказ отключиться от страшной действительности, к которой можно хоть как-то адаптироваться только во сне. Он лёг у костра и тут же провалился в чёрный кошмар сновидений, ужас которых память его не решится помнить ни одной секунды и вычеркнет из сознания ещё до пробуждения. Он как будто провалился в черноту смерти, что было очень близко к тому, что должно было случиться с ним в эту самую минуту.
Телеги с остальными узниками Напольной школы сворачивали с дороги на лесную просеку, направляясь к шахте. Когда повозка останавливалась, не доезжая до шахты около ста шагов, двое бывших рабочих, а ныне красноармейцев, вытаскивали одну за другой каждую следующую жертву. Поддерживая за руки с двух сторон, мученика вели к краю заброшенной шахты, жерло которой за несколько часов до экзекуции слегка расчистили, сложив рядом вытащенный оттуда хлам.
Палачи не стреляли, чтобы избежать паники. Каждого очередного человека, не ожидающего смертельного падения во мрак подземелья, подводили к краю и толкали вниз. В почти кромешной темноте леса никто из жертв расправы не замечал, что их подводят к краю пропасти. Ожидавшие своей очереди тоже ничего не подозревали. Они впервые в жизни на несколько мгновений испытывали состояние невесомости в полёте до дна. Не издавали почти никаких звуков пока летели, а ударившись о стены или балки перекрытия, получали такие травмы, что на часы теряли сознание.
Пьяного вусмерть австрийца, подменившего Владимира Палея, товарищи Максима Астафурова передали другим палачам. Тем самым они выполнили обещание, данное их начальником Александре Кривова, не убивать его самим. Австрийца сбросили среди других практически сразу перед Елизаветой. Она упала на него и костей не переломала. Они так и остались лежать рядом. Он умер мгновенно, а она ещё долго просила пить. Управляющий делами Ремез, упавший последним, оставался в живых ещё почти день. Призывы Елизаветы его раздражали ужасно, ему хотелось тихо, в покое умереть. Была мечта, чтобы скорее закончились страдания, но она выла и причитала. Он пытался подползти к ней и успокоить навеки, но так и не смог.
Вся процедура расправы с князьями была закончена за десять минут. Один из палачей бросил вниз самодельную бомбу, которая не взорвалась. Отверстие шахты закидали тем же хламом, который вытащили, расчищая вход. Все уехали в уверенности, что вылезти по вертикальным стенам шахты мог бы только тренированный цирковой артист, а не истощённые аристократы с переломанными от падения костями. Половина из группы мученически казнённых будут живы ещё долго, будут стенать и просить воды. Но никто снаружи их не услышит и не поможет.
Все телеги кроме одной разъехались по домам. Двое товарищей Войкова должны были ещё устроить спектакль якобы похищения князей. Они вернулись к Напольной школе, где увидели несколько тёмных фигур бывших охранников из австрийцев, которые искали пропавшего товарища. Это было очень кстати. Одного из них пристрелили прямо на месте. Остальные бросились бежать кто куда. В них стреляли, но особо не целились. Просто для шума. Бомба, брошенная ими в школу, пролежит до середины следующего дня, пока не взорвётся после попадания из винтовки красноармейца, стрелявшего с почтительного расстояния. Подходить и трогать, готовую взорваться в любую секунду адскую самоделку, не хотел никто.
Позже, когда занявшие Алапаевск белые, найдут всех погубленных князей и других несчастных, полную картину казни восстановить уже будет невозможно. Александра Кривова, главная свидетельница содержания в Напольной школе погубленных Великих князей, ничего про своё участие даже не упомянет и останется в глазах следствия добросердечной дурочкой вне подозрений. Остальные, из тех, кого смогут арестовать, будут перекладывать вину друг на друга. Даже мысли, что в шахте погиб не Владимир Палей, а неизвестный австриец из охраны ни у кого не возникнет. Ни у следователей белогвардейцев, ни у руководства Советской России. Об этом потом узнают только несколько человек, непосредственных руководителей операции «Меморандум Кайзера», которые простят Якову Блюмкину эту шалость.
Сначала слова, о том, что видели летающий аэроплан, будут восприняты серьёзно, как официальная версия, но уже вскоре её постараются забыть, как слишком фантастическую, как одну из типичных выдумок очевидцев происшествия. А потом коммунистам большевикам станет уже не до князей, которых якобы похитили. Им придётся самим спасаться от наступающей контрреволюции. Про аэроплан больше никто не поминал, тем более что на одной летательной машине всех князей было бы не уместить.
Впрочем, правда не интересовала никого. Такое было время, не до правды. Ноги бы унести от греха.
Перейти в Начало романа. На следующий или предыдущий отрывок.
Приобрести полный текст романа «Закулиса» в бумажной или электронной формах можно в Blurb и онлайн магазине Ozon.
Авторская версия романа на английском языке “Backstage” доступна на Amazon.