***
***
Маша росла в любви и заботе, словно былинка, что пробилась сквозь камень и потянулась к солнцу, напитанная теплом и светом.
Старшие братья души в ней не чаяли. Иван, серьёзный не по годам, ставший в доме за главного помощника Глебу, относился к Маше покровительственно, по-взрослому строго, мог пожурить, если что не так, но и защищать был готов с кулаками от любого, кто хоть косо посмотрит на сестрёнку. В кузне он выпросил у Глеба обрезок железа и выковал для неё маленький ножичек: не для дела, а так, на память. Маша хранила его под подушкой и гордилась страшно.
Пашка вообще стал её главным другом и защитником в играх. Он всё лучше резал по дереву, и теперь у Маши появилась целая коллекция игрушек: звери лесные, птицы, посудка маленькая, даже фигурки людей — мамы, папы, братьев и её самой. Маша рассаживала их на лавке и разыгрывала целые представления, а Пашка сидел рядом, подправлял, если что-то ломалось, и довольно улыбался.
Сенька... Сенька был её тенью, куда Маша, туда и он: вместе бегали по двору, вместе кормили собаку, вместе дразнили гусей, вместе прятались от летних дождей под навесом. Сенька мог рассмешить её до колик, корча рожицы или рассказывая небылицы, а если Маша вдруг грустила, он садился рядом, молча брал за руку и сидел так, пока ее не отпустит.
Глеб... Глеб стал всем детям настоящим отцом, в том числе и для Маши.
- С парнями мне легко, а с девочками я не очень умею, - смущался он.
Не сразу, не вдруг: сначала присматривался, привыкал, учился быть папой для девочки, но Маша сама тянулась к нему. Садилась на колени, когда он чинил сбрую, засыпала вопросами, таскала ему в кузницу воду и еду. А он гладил её по голове своей огромной ладонью и говорил:
- Умница, дочка.
Для Маши эти слова были дороже любого подарка.
Варвара... Варвара была центром мира, мама: самая красивая, самая добрая, самая сильная. Маша училась у неё всему: и хлеб печь по-маминому, и щи варить, и прясть, и шить, и за скотиной ходить. Но, главное, она научилась чувствовать себя нужной, любимой, своей.
По утрам Маша просыпалась первой, подходила к Варваре, прижималась, шептала:
- Мамочка, я тебя люблю.
Варвара, ещё сонная, обнимала её, целовала в макушку:
- И я тебя, доченька, спи ещё, рано.
Но Маша не спала. Она бежала к печи: проверить, не погас ли огонь, потом к собаке - погладить, потом к братьям - дёрнуть за одеяло и убежать, хохоча.
В этом доме было всегда тепло.
Осенью того же года отец Михаил, местный священник, зашёл к ним в избу. Батюшка был человеком строгим, но справедливым, из тех, кто не только словом, но и делом помогал, если надо. Посидел, поговорил о житье-бытье, похвалил порядок в доме, детей похвалил, а потом, отведя Варвару и Глеба в сторону, сказал негромко, но твёрдо:
— Люди вы хорошие, христиане. Детей растите правильно, в уважении к Богу, хозяйство ведёте справно. Но один минус - живёте невенчанные. Негоже это, перед Богом негоже. Приходите в церковь, обвенчаю вас, как положено. И на душе спокойнее будет, и перед людьми честно.
Варвара покраснела, опустила глаза. Глеб крякнул, почесал затылок:
— Да мы как-то... Всё руки не доходили, то одно, то другое...
— Дойдут, — улыбнулся отец Михаил. — Вы главное, приходите. А я уж благословлю.
Через неделю их обвенчали. Маша с мальчишками стояли в церкви, притихшие, нарядные, и смотрели, как мама с дядей Глебом, теперь уже папой Глебом, ходят вокруг аналоя, как горят свечи в их руках, как батюшка читает молитвы. Маша ничего не понимала в этих словах, но чувствовала: происходит что-то важное, что делает их семью ещё крепче.
После венчания отец Михаил подозвал детей, благословил каждого, погладил по голове. Маше сказал особо:
— Расти, девица, умницей. Мать с отцом слушай, братьев почитай, Бог тебя храни.
Маша кивнула серьёзно, как взрослая.
А весной следующего года случилось странное.
Маша стала уходить со двора: сначала ненадолго. Вроде во двор выйдет, а её нет. Варвара хватится, обыщет всё, а она уже на крыльце сидит, будто и не уходила. Потом дольше стала пропадать.
И заметили: уходит она не куда-нибудь, а за деревню, к лесу, к той самой тропинке, что вела к землянке бабки Марфы.
— Ты куда ходишь-то, Маша? — спросила как-то Варвара, стараясь, чтоб голос звучал ровно.
— К бабушке Марфе, — ответила Маша просто. — Она меня зовёт, я ей помогаю: травы собираю, воду ношу, пол мету. Она старая, ей трудно одной.
Варвара замерла. С одной стороны - бабка Марфа, о которой ходили страшные слухи, с другой - Маша, которая светится, когда говорит про неё.
— А что она тебе? — осторожно спросила Варвара. — Не обижает?
— Что ты, мама, — Маша даже руками замахала. — Она добрая, травам меня учит. Говорит, кровь во мне древняя, берегинина, я должна знать. И рассказывает так красиво про лес, про реки, про духов. Интересно так, я словно вижу это все.
Варвара вздохнула, переглянулась с Глебом.
— Провожать надо, — сказал Глеб коротко. — Одну нельзя отпускать, хотя бы до леса.
Так и повелось.
Каждый раз, когда Маша собиралась к бабке Марфе, кто-то из братьев по очереди провожал её до кромки леса: сегодня Иван, завтра Пашка, послезавтра Сенька. Шли молча, серьёзные, как стража. У последних деревьев останавливались, смотрели вслед, пока Маша не скрывалась в зелёной чаще.
Дальше им ходу не было, бабка Марфа строго-настрого запретила.
Однажды она сама вышла из леса навстречу, стояла на опушке - чёрная, сгорбленная, опираясь на клюку, и смотрела из-под платка. Братья, хоть и привычные, всё равно поёжились.
— Нечего ходить за ней, — проскрипела она. — В лесу с Машей ничего не случится. Проводили и идите, нечего глаза пялить.
Иван, самый смелый, шагнул было вперёд:
— Мы ж за ней... чтоб цела была...
— Цела, — перебила Марфа. — Целее вас всех будет, а вы сюда не суйтесь. Лес большой, дороги в нём разные. Заблудитесь — не найду. Идите.
И ушла, растворилась в зелени, будто и не было.
Сенька, конечно, не послушался.
Он вообще был самым любопытным из всех. И когда в очередной раз провожал Машу, решил: а дай-ка я тихонько за ней пойду, посмотрю, что там за бабка такая, почему все её боятся, почему Маша к ней ходит.
Маша вошла в лес, Сенька за ней, крадучись, прячась за кустами. Идёт по тропинке, Машу видит — вот она, впереди, мелькает между стволов. Идёт, не оборачивается.
И вдруг - раз!
Сенька моргнул, Маши нет, тропинки нет, вокруг лес густой, незнакомый, деревья стеной. Солнце светит совсем с другой стороны. Куда идти - непонятно.
Сенька побежал: сначала в одну сторону - бурелом, колючки, никакой тропы, в другую - овраг, ручей, но незнакомый, в третью - опять лес, бесконечный, чужой.
Он бегал, кружил, кричал — никто не отзывался. Сердце колотилось где-то в горле, слёзы наворачивались, но он держался, он же мужик, почти взрослый.
Часа через три, выбившись из сил, он вышел к деревне, с другой стороны, к огородам, которые начинались за околицей. Выбрался, грязный, исцарапанный, злой.
Приплёлся домой - Маша уже сидела на крыльце, улыбалась.
— Ты где был? — спросила она невинно.
Сенька только рукой махнул и пошёл отмываться.
Больше он в лес не совался и другим заказал.
А Маша продолжала ходить. Возвращалась всегда разная. Иногда задумчивая, иногда весёлая, иногда приносила травы невиданные, коренья, сухие букетики. Варвара не спрашивала, только смотрела, как дочь взрослеет, как глаза её становятся всё глубже, зеленее, как появляется в них что-то древнее, мудрое не по годам.
Глеб однажды сказал:
— Марфа плохому не научит. Она хоть и страшная, а своё дело знает, Машу бережёт.
Варвара кивнула.
— Знаю, — сказала она тихо. — Только сердце материнское всё равно болит. Далеко она в лесу.
— Так рядом лес-то, — усмехнулся Глеб. — Не за тридевять земель.
— А всё равно.
По ночам Варвара часто просыпалась, проверяла: дышит ли Маша, тут ли она, цела ли. Маша дышала ровно, спала крепко, иногда улыбалась во сне. И Варвара, успокоившись, засыпала снова, потому что главное, что дочка счастлива, а остальное приложится.