Добрый день. Я возвращаю повесть на этот канал. ТГ уже не живой, фактически, мне сложно что-то там размещать. Создать аналог канала в МАХ я не смогу, у меня там уже есть канал "Мысли юриста", так что поясняю, что происходит: я переписываю Берегиню. Мне не хватает там образности, более интересных сцен и новых героев. Начнем все сначала?
Предыдущие части тут, ну, а мы с вами начнем читать с 9 части.
***
***
А пёс? Пёс отлежался.
После того удара, когда Прохор сапожищем отшвырнул его от Машеньки, он долго не мог подняться. Лежал у крыльца, тяжело дыша, смотрел мутными глазами, и бок его ходил ходуном. Варвара, когда вернулась, первым делом кинулась к нему. Опустилась на колени прямо в талый снег, провела рукой по лобастой голове, по свалявшейся шерсти.
— Живой, — выдохнула она. — Ну, живой, слава тебе...
Пёс слабо вильнул хвостом, лизнул её руку шершавым языком. Мол, живой я, тётя Варя, живой, не из таких передряг выбирались.
Вдвоём с Пашкой они перетащили его в сени - тяжёлого, обмякшего, поскуливающего от боли. Положили на старый войлок, подстелили соломы. Машенька тут же прибежала, упала рядом, обняла пса за шею и замерла, только слёзы капали в его лохматую шерсть.
— Ты не умирай, — шептала она. — Ты только не умирай, ты у меня один... Ты меня спас...
Пёс вздыхал, тяжело, со свистом, и снова лизал её мокрые щёки.
Дня три он почти не вставал: лежал, ел мало, только пил жадно. А на четвёртый день поднялся, шатаясь, разъезжаясь лапами на гладком полу, и вышел во двор, по нужде. Сенька бежал следом, поддерживал, придерживал за шкирку, если начинал заваливаться. Пёс огрызался: сам, мол, справлюсь, но от помощи не отказывался.
К концу недели он уже бегал по двору, правда, припадал на заднюю лапу. Осталась на всю жизнь лёгкая хромота, память о том дне. Но Машеньке было всё равно. Она обожала его по-прежнему, кормила с руки, разговаривала с ним, поверяла все тайны.
А тайн у неё, оказалось, было много.
Месяц сменялся месяцем, весна разгоралась, земля просохла, зазеленела первая травка, и Машенька расцветала вместе с ней. Щёки её округлились, кожа перестала быть прозрачной, , и только старые шрамы белели на руках и ногах — память о прошлой жизни, которую не спрячешь.
Она всё так же хвостиком ходила за Варварой, но теперь уже не просто ходила - помогала. И как помогала!
Варвара поначалу много чего не доверяла — мала ещё, не справится. Но Машенька так настойчиво тянулась к работе, так старательно выпрашивала себе дело, что отказать было невозможно.
Однажды Варвара собиралась печь хлеб: замесила опару, поставила в тепло, прикрыла чистой тряпицей. А Машенька крутилась рядом, заглядывала в квашню, нюхала, трогала пальцем край.
— Чего тебе? — спросила Варвара, усмехаясь.
— Тётя Варя... — Машенька замялась, потупилась. — А можно я сама? Ну, хоть маленький хлебушек? Я умею.
Варвара удивилась:
— Умеешь? Кто ж тебя научил?
— Бабушка Дуся. Мамина мама, пока жива была, она меня всему учила. И хлеб печь, и убирать, и за скотиной ходить, говорила: «Сиротой останешься, всё пригодится».
Варвара помолчала, глядя на неё. Потом отрезала кусок теста, положила на доску:
— Ну, показывай, какая ты умелая.
Машенька взялась за дело ловко, уверенно. Руки её, маленькие, но сильные, месили тесто сноровисто, не по-детски. Она сформировала каравайчик, ровный, красивый, ножом нанесла сверху крест — как полагается, — и поставила в печь, проследив, чтоб жар был в самый раз.
Варвара смотрела и глазам не верила.
— Ну, Мария, — сказала она. — Ну, мастерица.
Машенька зарделась от похвалы, но виду не подала. Только улыбнулась сдержанно.
Хлеб вышел отменный — румяный, пышный, душистый. Мальчишки налетели, съели почти весь за один присест, нахваливали. Сенька даже попросил добавки, чего с ним редко бывало.
А вечером, когда все улеглись, Варвара спросила вполголоса:
— Маша, расскажи, как ты там жила. Ну, у них.
Долго молчала девочка. Лежала, прижавшись к Варвариному боку, гладила во сне куклу и молчала. Варвара уж думала – уснула, но тут раздался тихий, ровный голос:
— Я дома всё делала. Сначала, когда мама жива была, хорошо было. Мама добрая, бабушка Дуся тоже. А потом мама преставилась, когда братик рождался. И братик тоже, оба сразу. Тятька пить стал. А потом тётку Дуньку привёл.
Она замолчала, собираясь с мыслями.
— Бабушка Дуся тогда уж совсем старая стала, болела. Она меня всему учила, всё наказывала: «Ты, Маша, запоминай. Никого у тебя не останется, только сама себя прокормишь». Я и запоминала: как хлеб ставить, как щи варить, как за скотиной ходить, как прясть, как шить. Она говорила — всё пригодится.
Варвара молчала, боясь спугнуть.
— А как бабушка умерла, так меня тятька с Дунькой и вовсе... — Машенька сглотнула. — Я и ночью вставала, как ребёнок ихний родился: качала его, пелёнки стирала, кашу варила, а днём по дому убиралась, хлеб пекла, обед готовила. Если что не так - тятька скор на расправу, ремень у него всегда наготове висел, на гвоздике у двери.
Голос её дрогнул, но она справилась.
— А в тот раз... ну, когда Сенька меня нашёл... я тесто на хлеб поставила. А брат тяжёлый, год уже почти был. Я его на руках держала, а он вырывался, орал. Я и не удержала, он упал, не сильно ударился, на пол, на войлок. Я за ним кинулась, поднимать, и тесто уронила. Опара вся на пол вылилась, по лавке растеклась. Тут тятька вошёл. Увидел...
Она замолчала надолго. Варвара слышала, как часто-часто бьётся её сердце.
— Больше бы, наверное, бил, да я вырвалась и к Псу, он всегда в сарае жил. Я к нему залезла, зарылась в солому, а он меня грел и лизал, пока я плакала. А утром Сенька пришёл. И ты.
В избе было тихо. Только лучина потрескивала да ветер за окном шевелил солому на крыше.
— А Дунька? — спросила Варвара через силу. — Дунька за тебя не заступалась?
— Нет, — просто ответила Машенька. — Зачем ей? Она тятьке всё нашептывала, что я в доме порчу навожу, что всё из-за меня не ладится, а я ведьмино отродье.
Варвара вздрогнула:
— Ведьмино? С чего вдруг?
— Бабушка Дуся говорила, — голос Машеньки стал ещё тише, ещё таинственнее, — что наш род идёт от берегинь, от хранительниц. Они в лесах живут, у рек, у озёр. Древние, ещё до нынешних богов были. И кровь их в нас течёт, через много-много бабок, поэтому и глаза у меня иногда зелёные, как трава лесная, как вода в омуте.
Варвара замерла.
Она была крещёной, в церковь ходила, свечи ставила, молилась новому богу Единому, что на небесах, но и старых богов не забывала. Кто ж их забудет, когда лес вокруг стеной, а в лесу — хозяин? Когда река разливается — задобрить надо, когда гроза идёт — Перуна помянуть. И все так, в тайне, молча, но помнили. Воины, уходя в поход, шептали имя Перуна, сжимая амулеты. Охотники в лесу оставляли дары Лешему, рыбаки - Водяному, а женщины...
Женщины берегинь чтили особо.
Берегини — они не как боги, они ближе: в каждой реке, в каждом лесу, в каждом доме, если женщина умеет их позвать. Они хранят род, оберегают детей, помогают в родах, урожай дают, скотину берегут от мора. Если задобрить берегиню — всё ладно будет. Если прогневать — мало не покажется: корова молоко потеряет, ребёнок заболеет, муж охладеет.
Варвара сама, бывало, по старой памяти, оставляла у печки кусочек хлеба или ложку мёда — «для домашних». Не то чтоб верила, а так, на всякий случай. Мать её так учила, а ту – бабка, от старых времён ещё.
А про ведьм... Про ведьм — это другое. Ведьмы — те с тёмной силой знаются, людям вредят, порчу насылают, скот морят. Их боялись, их жгли, если находили. Слухи о ведьмах ходили страшные, но Варвара никогда не видела ни одной. Знала только, что, если кто бабку Марфу ведьмой называл, та усмехалась и молчала. Но никто при ней такого сказать не смел.
Варвара погладила Машеньку по голове:
— Ты, Маша, про берегинь особо не рассказывай никому: ни про глаза, ни про род. Новый бог, он один теперь, и слуги его строги. Услышат - худо будет.
— Бабушка Дуся то же говорила, — кивнула Машенька. — Я и молчу, только тебе рассказала.
Варвара вздохнула, прижала девочку крепче.
— Умница, помалкивай. А берегини... Они, может, и есть. Кто ж знает? Лес большой, мир старый. И не всё мы, люди, понимаем.
Машенька кивнула, сонно потирая глаза.
— Мама Варя, — вдруг спросила она. — А ты веришь? Ну, в берегинь?
Варвара помолчала, глядя в темноту, где за окном шумел весенний лес.
— Верю, — сказала она тихо. — В лес верю, в реку верю, в дом свой верю. Главное, чтобы берегли, да и вы, дети, живы и здоровы были. А остальное — слова.
Машенька улыбнулась во сне и прижалась крепче.
В печке тихо потрескивали дрова, пахло хлебом и сушёными травами, и где-то далеко, в тёмном лесу, может быть, бродили те самые берегини — хранительницы древнего рода, что оставили свой след в зелёных глазах маленькой девочки.