Здесь, в этом месте, где время словно сворачивало в спираль, а цивилизация казалась не более чем мифом, и произошла та самая встреча. Встреча, которую невозможно было спланировать ни в одном московском кабинете, но которая была предопределена самим течением жизни. Василий Песков и Агафья Лыкова. Человек, открывший для миллионов читателей окно в природу, и женщина, для которой эта природа была и домом, и храмом, и единственным собеседником долгими десятилетиями.
Шёл 1982 год. До славы и трагедии «Таёжного тупика» оставались считанные месяцы, хотя само открытие Лыковых для науки и прессы случилось чуть раньше, в 1978-м, когда геологи наткнулись на заимку. История уже начала потихоньку обрастать слухами и удивлением. Но именно Пескову суждено было стать не просто летописцем, а тем самым связующим звеном, тонким проводником между двумя мирами, которые, казалось, навсегда разошлись в разные стороны где-то в XVII веке.
Обычно, когда мы читаем о знаменитых встречах, нам кажется, что они происходят при стечении народа, под вспышки фотокамер и гул голосов. Здесь было всё иначе. Представьте себе верховье реки Большой Абакан. Место, где горы подпирают небо, а тайга стоит такой стеной, что даже звери ходят по своим тропам тысячи лет, не меняя маршрута. Тишина здесь стоит особенная — она не пустая, а густая, наполненная шумом воды и криками птиц, но при этом абсолютно не терпящая праздного вторжения. И в этой тишине, на узкой полоске земли, где река Еринат впадает в Абакан, стояла небольшая избушка, срубленная руками Карпа Осиповича Лыкова и его сыновей. Для всего мира это была просто точка на карте, белое пятно. Для Василия Пескова — место, куда он должен был попасть.
Каким же он пришёл сюда, Василий Михайлович? К тому моменту это был уже не просто журналист, а легенда «Комсомольской правды», человек, который брал первое интервью у Юрия Гагарина сразу после его исторического полёта. Человек, который умел разговаривать с космонавтами и маршалами, с простыми лесниками и академиками. Но главное — это был человек, наделённый редким даром: он умел слушать. Слушать не ушами, а сердцем. И природа для него была не просто темой для очерков в рубрику «Окно в природу», а живой, дышащей сущностью. Наверное, именно поэтому он и смог понять Агафью, когда другие видели в ней лишь диковинный экспонат, «осколок допетровской Руси».
Путь Пескова к заимке не был лёгкой прогулкой. Говорят, что сначала он летел на вертолёте, и с высоты птичьего полёта пытался разглядеть тот самый пятачок земли, где теплится эта удивительная жизнь. А потом были километры тайги, где нога городского человека тонет во мху, где пихтачи сменяются каменными россыпями, а воздух такой чистый и разреженный, что кружится голова не от высоты, а от ощущения первозданности. Но Песков не был новичком в тайге. Он прошёл её вдоль и поперёк, понимал её язык, знал её повадки. И всё же, подходя к избушке, даже он, опытный следопыт, наверняка испытывал то особое волнение, которое охватывает человека перед встречей с неизведанным.
А теперь давайте зайдём с другой стороны. Какой увидела Агафья приближающихся гостей? Для нас это просто визит журналиста, а для неё? Её мир был так мал и так велик одновременно. Он ограничивался горным склоном, огородом, тропой к ручью и молитвой. Люди из «мира» приходили сюда редко, и каждый их приход был событием, сравнимым разве что с природным катаклизмом. В 1978 году здесь появились геологи — и это было потрясение, от которого мать Агафьи, Акулина, так и не оправилась. Слишком страшен и непонятен был этот внешний мир, который ворвался в их тишину. А теперь шёл уже 1982-й. К тому времени многое изменилось. Не стало матери, не стало братьев. Рядом с Агафьей был только отец, Карп Осипович, который, несмотря на свою старообрядческую строгость, понимал, что времена меняются, и от помощи людей, пусть и «мирских», отказываться уже нельзя.
И вот Песков переступает порог. Что он видит? Глаза, которые смотрят на него из полумрака. Глаза человека, который никогда не видел телевизора, не слышал радио, не знал, что Земля круглая (хотя в это верили далеко не все и в городах), но который знал точно, когда можно сеять репу, а когда нужно молиться, чтобы Господь послал урожай. Историки и литераторы потом будут много спорить о том, как прошла эта встреча. Но самые ценные свидетельства оставил нам сам Песков в своих первых очерках, а позже — и люди, которые были рядом.
Известно, что первые минуты встречи были наполнены той самой ритуальной церемонностью, которая так характерна для старообрядческого быта. Гостей не хватали в охапку, не бросались на шею. Всё чинно, степенно, по заведённому веками порядку. Поклоны, вопросы о здравии, осторожные взгляды исподлобья. Агафья, по воспоминаниям очевидцев, сначала держалась в тени, за спиной отца. Её роль в семье, несмотря на возраст (ей тогда шёл уже четвёртый десяток), была подчинённой. Слово «тятенька» было законом. И Песков, с его тонким чутьём, сразу это понял. Он не полез с расспросами к Агафье, не попытался зазвать её на разговор «тет-а-тет». Он повёл беседу с Карпом Осиповичем, признавая в нём главу, хозяина этой земли.
И вот тут начинается самое интересное. Василий Михайлович обладал уникальной способностью разговаривать с людьми на их языке. С шахтёром он говорил о забое, с агрономом — о видах на урожай, с лесником — о следах зверей. А здесь перед ним сидел человек, для которого весь мир вращался вокруг нескольких понятий: вера, огород, тайга, промысел. И Песков не стал рассуждать о политике, о достижениях науки или о полётах в космос. Он спросил о самом насущном — об урожае картошки, о том, как в этом году родились кедровые орехи, о том, легко ли ловится рыба в Абакане.
Интересный факт, о котором многие забывают: Василий Песков не просто пришёл с блокнотом. Он принёс подарки. Но не те блестящие безделушки, которые могли бы отпугнуть отшельников, а вещи нужные и понятные. Он знал, что Лыковы молятся при лучине, и привёз свечи. Много свечей. И, как потом вспоминал сам Песков в своих очерках, Карп Осипович был растроган этим подарком едва ли не больше всего. Свечи для них были не просто источником света, а частью богослужения, частью духовной жизни. А ещё был подарок, который поначалу вызвал у Агафьи священный трепет и даже испуг — обычный карманный фонарик. Когда в сумерках Песков нажал на кнопку и луч света выхватил из темноты угол избы с иконами, Агафья, говорят, ахнула и перекрестилась. Она приняла фонарик за какую-то хитрую «машинку», возможно, даже за проявление нечистой силы. Но когда Песков объяснил, что это просто огонёк, запертый в стекло, и подарил его старику, тот, в отличие от дочери, оказался смелее. Он всю ночь, как ребёнок, включал и выключал фонарик, светил в печку, под лавку и даже в валенок, нарадоваться не мог на «эдакое измышление».
Но давайте задержимся на этом моменте подольше. Ведь встреча происходила не в музее и не в театре. Это была реальная жизнь, со своим бытом, заботами и даже трагедиями. Песков остался ночевать. И вот здесь, у очага, при свете той самой свечи, и начался тот самый разговор, ради которого он, собственно, и шёл через тайгу.
Представьте себе вечер. За стеной шумит река, где-то далеко воет зверь — может, росомаха, может, просто ветер в скалах. В избе тепло от печки, пахнет хвоей, сушёными грибами и старой берёстой. На столе — нехитрое угощение. И Песков, и Лыковы — люди несуетные. Они не торопятся. Они сидят и говорят. О чём? О жизни. О вере. О том, почему Лыковы ушли в тайгу. И вот тут в беседу вступает Агафья.
Обычно, когда мы думаем об Агафье Лыковой, мы представляем себе замкнутую, молчаливую женщину, которая с трудом подбирает слова. Но свидетельства тех, кто бывал у неё в гостях, рисуют другой образ. Да, она осторожна. Да, она фанатично предана своей вере. Но она не дикарка. У неё живой ум, цепкая память и, что самое удивительное, чувство юмора. Позже, когда Песков будет приезжать к ней снова и снова, он отметит эту её черту. Но и в первую встречу она, осмелев после того, как отец признал гостя «своим», тоже вступила в разговор.
Она слушала, как Песков рассказывал о Москве, о том, как живут люди, о войне, которая давно кончилась, но о которой её отец ещё помнил по слухам. И она задавала вопросы. Вопросы, от которых у столичного журналиста, видавшего виды, наворачивались слёзы на глаза. Её интересовало, есть ли сейчас на земле христиане, не порушили ли все церкви, и молятся ли люди по-старому или уже все поголовно крестятся «щепотью». Для неё это был не абстрактный интерес, а вопрос жизни и смерти её души.
А потом произошёл момент, который можно назвать символическим. Песков показал Агафье фотографии. Обычные глянцевые карточки, напечатанные в типографии. Он привёз их специально, чтобы показать мир. И вот Агафья, привыкшая видеть только иконы да лица родных, смотрит на изображения городов, пароходов, больших домов. И вдруг она увидела своё собственное отражение в стекле, на котором лежала фотография. Она отпрянула. Потом, помедлив, подошла снова и долго рассматривала себя. Позже, когда Агафья всё же выезжала к родственникам в Киленское, её поражали большие зеркала в универмагах. Но тогда, в избушке, первое знакомство со своим «отражённым Я» случилось именно благодаря Пескову.
Он не стал её пугать, не стал объяснять про оптику и свет. Он просто дал ей время привыкнуть. И в этом был весь Песков — он никогда не ломился в дверь, он ждал, пока ему откроют.
Они проговорили тогда далеко за полночь. О чём именно — мы можем лишь догадываться по строчкам его будущей книги «Таёжный тупик». О том, как ставили капканы, как лечились травами, как боялись грозы, считая её божьим знамением. Он слушал её рассказы о братьях, о матери, о том, как однажды они с братом заблудились в тайге, и только молитва матери спасла их. Он слушал и записывал в памяти, понимая, что это не просто бытовые истории, а хроника уходящей эпохи, эпохи людей, выбравших духовный подвиг ценой земных благ.
А что чувствовала Агафья? Скорее всего, она тоже прощупывала гостя. Для неё все «мирские» были подозрительны. Но Песков отличался от геологов, которые говорили громко и пахли машинным маслом. От него пахло лесом и табаком (хотя курить в избе он себе, конечно, не позволял), а главное — он не пытался учить её жить. Он не предлагал ей немедленно ехать в город, лечиться в больнице или надевать другую одежду. Он просто был рядом. Он уважал её выбор. И это подкупало.
Наутро они вышли на улицу. Песков попросил разрешения осмотреть огород. Огород Лыковых — это отдельная песня. В тех суровых условиях, где лето короткое, а ночи холодные, они умудрялись выращивать картошку, репу, лук. Агафья с гордостью показывала ему грядки. И здесь, на свету, при дневном солнце, Песков впервые увидел её улыбку. Не ту настороженную усмешку, а открытую, детскую почти улыбку человека, который рад тому, что имеет. И он понял окончательно: эта женщина не несчастна. Она не жертва обстоятельств. Она — человек, нашедший своё место в мире. Место, где она по-настоящему свободна.
За те несколько дней, что Песков провёл на заимке, он успел не только насобирать материал на десятки очерков. Он успел завоевать доверие. Когда пришло время прощаться, Агафья, по обычаю, поклонилась ему в пояс. Но в этом поклоне уже не было только ритуала. Была благодарность. Благодарность за то, что этот чужой человек не нарушил их покой, а привнёс в него что-то светлое, не разрушив при этом ничего важного.
Песков улетал на вертолёте, увозя с собой блокноты, исписанные мелким почерком, и фотоплёнку с уникальными кадрами. А она оставалась. Оставалась в своём «Таёжном тупике», который после визита журналиста перестал быть тупиком в прямом смысле этого слова. Теперь сюда, благодаря публикациям, потянутся люди. Кто с добром, кто с любопытством, кто с корыстью. Но начало этим визитам положил именно он, Василий Песков, с его деликатностью и человечностью.
Можно ли сказать, что эта встреча изменила Агафью? И да, и нет. В главном она осталась непреклонна: вера, уклад, отказ от благ цивилизации — всё это осталось при ней. Но мир за порогом её избы перестал быть для неё абсолютно враждебным. Оказалось, что там, «в миру», тоже живут люди, которые могут понять, не осудить и помочь безвозмездно. Эта мысль, возможно, стала для неё той самой духовной опорой, которая помогла пережить смерть отца в 1988 году и долгие десятилетия полного одиночества после этого.
А Песков? Для него встреча с Агафьей тоже стала чем-то большим, чем просто журналистская удача. Он нашёл в тайге не просто героиню очерков. Он нашёл символ — символ несгибаемости человеческого духа, верности традициям и той странной, необъяснимой любви к суровой земле, которая заставляет людей жить там, где, казалось бы, жить невозможно. Он будет возвращаться к ней снова и снова, привозить гостинцы, следить за её здоровьем, писать «Новости от Агафьи» . Эта дружба, если можно так назвать отношения журналиста и отшельницы, продлится до самой смерти Пескова в 2013 году.
В истории знакомства этих двоих есть один урок для всех нас. Иногда, чтобы понять другого человека, не нужно долгих объяснений и научных трудов. Иногда достаточно просто сесть рядом, зажечь свечу и начать говорить о самом простом — о хлебе насущном, о земле, о детях и о вере. И тогда стены, которые мы сами возводим между собой, рушатся. И остаются только двое: человек из большого города и человек из тайги. Двое перед вечностью. Двое, которые нашли общий язык, потому что говорили на языке правды.
И сейчас, когда проходят годы, а Агафья Карповна всё так же живёт в своей избушке на Еринате, принимая помощь от добрых людей, мы вспоминаем ту первую встречу. Встречу, подарившую нам не просто книгу, а живую легенду. И в шуме кедров и в плеске воды слышится нам эхо того давнего разговора у свечи, разговора, который связал два таких разных, но таких одинаково искренних сердца.