Немолодая рыжеволосая женщина на белом коне медленно едет вдоль рядов ополченцев. Берег Темзы у форта Тилбери, август 1588-го. По поздним описаниям — в белом платье и, возможно, в серебряной кирасе; точные детали её появления уже стали смесью памяти, риторики и легенд. Где-то в Ла-Манше — около ста тридцати кораблей «Непобедимой армады», тридцать тысяч испанских солдат и планы герцога Пармы высадить десант на английский берег.
Если десант состоится — Елизавету ждёт участь её матери. Анне Болейн меч достался вместо короны, когда дочери не было и трёх лет.
Королева произносит речь. Она скажет солдатам, что у неё «тело слабой женщины, но сердце и отвага короля — причём короля Англии». По крайней мере, так утверждает придворный капеллан Леонел Шарп в письме, составленном… тридцать пять лет спустя. Историк Сьюзан Фрай в 1992 году показала, что Шарп мог подредактировать текст для собственных политических целей. Существуют ещё минимум две версии этой речи, и они заметно различаются. Но сам визит — не выдумка: он очень быстро вошёл в балладную культуру 1588 года (баллада Томаса Делони была зарегистрирована печатником Джоном Вулфом в реестре Гильдии книготорговцев вскоре после события). Большинство современных историков — Патрик Коллинсон, Уоллес Маккаффри, Дэвид Старки, Элисон Уир — принимают речь как подлинную. Но вот её точные слова — это уже территория версий, а не фактов.
И вот здесь начинается самое интересное. Потому что вся история Елизаветы I — это как раз территория, где факт, версия и легенда переплетаются настолько тесно, что отделить одно от другого иногда невозможно. А пробовать — необходимо.
Девочка, которой не полагался трон
Начнём с того, что Елизавета не должна была стать королевой. Вообще. Она родилась 7 сентября 1533 года, и для Генриха VIII это было личной катастрофой: он разорвал почти тысячелетнюю связь Англии с Римом, женился на Анне Болейн, а получил дочь вместо наследника. Через три года Анну казнили по обвинению в супружеской измене и государственной измене, маленькую Елизавету объявили незаконнорожденной и вычеркнули из линии наследования.
Потом, правда, вернули — третьей в очереди. Отец, надо отдать ему должное, позаботился об образовании: латынь, греческий, французский, итальянский. Наставник Роджер Эшем считал её самой одарённой ученицей. Но блестящее образование — это одно, а жизнь при дворе Тюдоров — совсем другое. К двадцати годам Елизавета успела пережить смерть отца, краткое правление болезненного брата Эдуарда VI и приход к власти старшей сестры Марии — ярой католички, которая вошла в историю под прозвищем «Кровавая».
Весной 1554 года Марию убедили, что Елизавета замешана в протестантском заговоре. Двадцатилетнюю принцессу доставили в Тауэр по Темзе. По легенде — через знаменитые Ворота предателей, хотя историк Дэвид Старки считает, что из-за отлива её высадили на причале Тауэра. Так или иначе, она оказалась в тех самых стенах, где восемнадцатью годами ранее провела последние дни её мать. Елизавета провела там два месяца, каждый день ожидая худшего. Это не метафора — казни в Тауэре были рутиной. Она выжила. Но этот опыт прошил её характер намертво: никогда не доверяй полностью, всегда имей запасной план, цена ошибки — голова.
17 ноября 1558 года Мария умерла. Елизавете было двадцать пять.
Она унаследовала не просто корону. Она унаследовала государство с долгом в 227 тысяч фунтов (почти половина — Антверпенской бирже, под грабительские 14% годовых), армию, которую язык не поворачивался так назвать, флот, едва способный охранять собственное побережье, и население, расколотое религиозной войной так глубоко, что соседи доносили друг на друга за то, как именно те молятся.
«Я не собираюсь заглядывать в души людей»
Первый серьёзный выбор — и, может быть, самый важный за всё правление — Елизавета сделала уже в 1559 году. Речь шла о вере. Не о её личной вере (о которой, к слову, историки спорят до сих пор), а о вере целой страны.
Контекст был такой: Генрих VIII оторвал Англию от Рима. Его сын Эдуард VI ушёл в радикальный протестантизм. Мария I вернула католицизм и жгла еретиков. За двенадцать лет страна трижды сменила официальную религию — представьте, что это значит для обычных людей, которым каждый раз объясняли, что вчерашняя истина теперь ересь.
Елизавета выбрала третий путь. Акт о супрематии 1559 года восстановил королевское верховенство над церковью, но Елизавета сознательно приняла титул не «главы», а «верховной правительницы» Церкви Англии. Разница кажется мелочью, но это был точный расчёт: смягчённая формула не так оскорбляла католиков и снимала возражения протестантов, недовольных тем, что женщина стоит во главе церкви. Акт о единообразии ввёл обязательное богослужение на английском. Но при этом сохранились многие католические обряды, облачения, привычные формы службы. Формула была изящной: подчиняйся внешне, а что у тебя в сердце, это между тобой и Богом. Причём прошло это урегулирование на волоске: в палате лордов Акт о единообразии прошёл с перевесом всего в три голоса.
Ей приписывают знаменитую фразу: «Я не собираюсь открывать окна в души людей». Оговорюсь сразу: документального первоисточника для этих слов нет. Впервые они появляются у Фрэнсиса Бэкона, и степень достоверности — «скорее характеризует политику, чем цитирует королеву». Но суть схвачена точно.
Разумеется, это не была идиллия. Папа Пий V отлучил Елизавету в 1570 году и освободил католиков от верности ей — после чего начались заговоры, преследования иезуитов, казни. Уолсингем, глава елизаветинской разведки, построил сеть шпионов, в которой провокация и перехват писем стали нормой. Тёмная сторона «Золотого века» была вполне реальной.
Но вот что важно: в то самое время, когда Англия нащупывала хрупкий религиозный мир, Франция захлебывалась в Религиозных войнах (Варфоломеевская ночь 1572 года — тысячи убитых за одну ночь). Нидерланды истекали кровью под испанской оккупацией. На этом фоне елизаветинский компромисс, пусть несовершенный, пусть вынужденный — дал Англии сравнительную внутреннюю устойчивость по меркам эпохи. Да, были и северное восстание 1569 года, и заговоры, и антикатолические репрессии, но масштабы несопоставимы с континентальными бойнями. А относительная устойчивость — это и есть почва, на которой вырастают Шекспир, Дрейк и Королевская биржа.
«У Англии будет лишь одна хозяйка и ни одного хозяина»
Второй вопрос, который мучил всех вокруг Елизаветы: когда же она выйдет замуж?
Для нас это звучит как дело личное. Для Англии XVI века это был вопрос национальной безопасности. Нет мужа — нет наследника. Нет наследника — после смерти королевы начнётся война. Так было всегда, и все это помнили.
Женихов хватало. Филипп II Испанский (вдовец её сестры Марии) предложил руку почти сразу и получил вежливый отказ. Были эрцгерцог Карл Австрийский, герцог Анжуйский, шведский принц. Но самой известной историей стали отношения Елизаветы с Робертом Дадли, графом Лестером, — мужчиной, которого она, по мнению большинства биографов, действительно любила. Однако Дадли был женат, и загадочная гибель его жены Эми Робсарт в 1560 году (упала с лестницы — несчастный случай? убийство?) навсегда закрыла вопрос о его возможной свадьбе с королевой.
Елизавета вывернула ситуацию наизнанку: превратила собственное одиночество в политический инструмент. Она — «Королева-девственница», обручённая с нацией. Пока она не замужем, за неё борются европейские дворы, и каждые новые брачные переговоры — это рычаг давления, дипломатическая валюта, которой маленькая Англия расплачивается за союзы с великими державами.
Это не каприз одинокой женщины. Это холодный расчёт. Брак с иностранцем означал бы подчинение чужой политике (опыт сестры Марии с Филиппом II был у всех перед глазами). Брак с английским дворянином — мгновенные придворные группировки и мятежи. Елизавета выбрала третий вариант: остаться призом, за который играют все, но который не достаётся никому.
«Бог дунул и они рассеялись»
К середине 1580-х годов отношения с Испанией прошли точку невозврата. Елизавета годами покрывала «морских псов» — каперов Фрэнсиса Дрейка, Джона Хокинса, Уолтера Рэли, которые грабили испанские галеоны с американским золотом. Для Англии это были герои. Для Испании — обычные пираты, действующие с молчаливого одобрения короны.
В 1587 году Дрейк совершил рейд на Кадис — одну из главных баз испанского флота — и уничтожил более двадцати кораблей прямо в гавани. Экспедицию Армады пришлось отложить на год. Дрейк назвал это «подпалить бороду испанского короля». Филипп II юмора не оценил.
Летом 1588-го Армада наконец вышла в море. Около ста тридцати кораблей, порядка тридцати тысяч человек. План был масштабный: дойти до Фландрии, соединиться с армией герцога Пармы, переправить десант через Ла-Манш, свергнуть Елизавету, вернуть Англию в лоно католицизма. Папа Сикст V объявил экспедицию крестовым походом.
Здесь начинается область легенд.
Самая знаменитая: Дрейк играл в боулз на Плимут-Хо, когда ему сообщили о приближении Армады. Он якобы сказал: «Успеем доиграть — и побить испанцев тоже». Красивая история, но поздняя: впервые она появляется в голландской публикации 1624 года — через тридцать шесть лет после события, а широкую популярность обрела лишь в XVIII–XIX веках. Впрочем, рациональное зерно есть: прилив в тот день не позволял выйти из Плимутской гавани до вечера, и опытный моряк это прекрасно знал. Так что, может, это не бравада, а здравый смысл.
А вот что точно не легенда: английский флот под командованием лорда Говарда Эффингемского (Дрейк был вице-адмиралом) применил тактику, которая изменила морскую войну. Английские корабли были меньше испанских, но манёвреннее и вооружены артиллерией дальнего боя — часть пушек, кстати, отлита из бронзы колоколов монастырей, конфискованных Генрихом VIII. Англичане отказались от абордажа и расстреливали испанцев с безопасного расстояния. Брандеры у Кале разрушили строй Армады. Битва при Гравелине довершила дело, а штормы у берегов Шотландии и Ирландии превратили отступление в катастрофу.
Из порядка ста тридцати кораблей Армады значительная часть не вернулась домой (оценки колеблются: Royal Museums Greenwich называет около 65 вернувшихся, другие источники дают иные цифры). Людские потери были колоссальными — по разным подсчётам, от одиннадцати до пятнадцати тысяч человек, причём за каждого убитого в бою приходилось несколько умерших от болезней и кораблекрушений.
На памятных медалях отчеканили: «Бог дунул и они рассеялись». Победу превратили в доказательство божественного покровительства протестантской Англии.
Честности ради: война с Испанией продолжалась ещё шестнадцать лет. Филипп II отправлял новые флоты, англичане несли потери. Армада 1588 года — не финальная победа, а переломный момент. Но как национальный миф — он работает по сей день.
Шекспир, кузнечик и глобус
Три столпа «Золотого века» — это театр, деньги и дальние моря.
Начнём с денег, потому что без них не было бы ни театра, ни морских экспедиций. Когда Елизавета получила корону, казна была пуста, а монета — испорчена: Генрих VIII годами чеканил серебряные шиллинги из меди с тонким серебряным напылением. Торговцы по всей Европе презрительно называли их «медноносыми» — серебро стиралось с выпуклого профиля короля, обнажая медь на кончике носа.
Финансист Томас Грешем, один из богатейших людей Англии, объяснил молодой королеве простую вещь: плохая монета вытесняет хорошую. Пока в обращении фальшивые шиллинги Генриха, никто не будет доверять английской валюте. В 1560–1561 годах провели реформу: изъяли порченую монету, переплавили, отчеканили новую — из настоящего серебра. Корона заработала на операции около пятидесяти тысяч фунтов. К 1574 году, впервые за всё правление, Англия вышла из долгов. К 1584-му казна имела профицит в триста тысяч фунтов.
Грешем построил биржу в 1566–1570 годах по образцу Антверпенской; поначалу её называли просто Bourse. Королевское имя — Royal Exchange — здание получило в 1571 году, когда Елизавета лично присвоила ему титул и лицензию. На флюгере красовался золотой кузнечик — герб семьи Грешемов. По фамильному преданию, их предок в XV веке заблудился в лесу и вышел к жилью по стрекоту кузнечика. Деталь, казалось бы, незначительная, но этот золотой кузнечик стал одним из символов лондонского Сити, а биржа под ним превратилась в центр, откуда начался путь Лондона к статусу финансовой столицы мира.
Театр. Уильям Шекспир — имя, которое не нуждается в представлении, — был лишь одним (пусть и самым ярким) из целого поколения елизаветинских драматургов. Кристофер Марло, Джордж Пил, Роберт Грин, Томас Нэш — все они работали в одно время и нередко для одного зрителя. «Глобус», построенный в 1599 году на южном берегу Темзы (власти считали театры рассадниками беспорядков и не пускали их в центр Лондона), вмещал до трёх тысяч человек. Поэт Эдмунд Спенсер посвятил Елизавете свою «Королеву фей» и подарил ей прозвище «Глориана», которое пережило века. В 1601 году вышел сборник мадригалов «Триумфы Орианы» — каждый мадригал заканчивался рефреном «Да здравствует прекрасная Ориана», и все знали, кто имеется в виду.
И моря. Дрейк совершил второе в истории кругосветное плавание (1577–1580) — и первое английское. Рэли дважды пытался основать колонию в Виргинии; вторая попытка — печально знаменитый Роанок (1587), «потерянная колония», чья судьба не разгадана до сих пор. Уильям Гилберт опубликовал трактат «О магните» (1600), заложивший основы науки о магнетизме, — и навигаторам стало проще прокладывать путь через океаны.
Был ли «Золотой век» золотым для всех? Нет. Серия неурожаев в 1590-х, рост цен, бродяжничество. Правда, в 1601 году парламент принял Закон о помощи бедным (Poor Relief Act) — один из первых в Европе законов, возлагавших на приходы обязанность содержать тех, кто не мог работать. Теневая сторона «Золотого века» была реальной, но и попытки с ней справиться — тоже. Историки из Хэмптон-Корта справедливо замечают: последние годы елизаветинской эпохи сопровождались экономическим спадом и разногласиями в Тайном совете. Но когда в следующем столетии Англия погрузилась в Гражданскую войну, те, кто ещё помнил елизаветинские времена, оглядывались на них как на утерянный рай.
Девятнадцать лет в клетке
Есть эпизод, который не вписывается в парадную картину «Золотого века», но без него картина будет ложью.
Мария Стюарт, королева Шотландии, кузина Елизаветы, католичка, мать будущего наследника с 1568 года стала вынужденной «гостьей» английской короны. В переводе на человеческий язык — пленницей. Её перевозили из замка в замок на протяжении девятнадцати лет. Пока Елизавета оставалась бездетной, Мария была первой в очереди на английский трон и магнитом для всех католических заговорщиков.
Заговор Ридольфи (1571), заговор Трокмортона (1583), заговор Бабингтона (1586) — каждый раз нити вели к Марии. Уолсингем, глава разведки, раскрыл заговор Бабингтона с помощью двойного агента Гилберта Гиффорда и перехваченных шифрованных писем Марии. Это была классическая провокация: заговорщикам позволили действовать до тех пор, пока Мария сама не подтвердила своё участие.
Елизавета колебалась. Советники годами умоляли её казнить кузину. Она отказывалась, и не только из милосердия. Казнить помазанного монарха означало создать прецедент: если можно казнить королеву Шотландии, то почему нельзя — королеву Англии? Елизавета понимала, что рубит сук, на котором сидит сама.
В итоге она подписала приговор. 8 февраля 1587 года Мария Стюарт была казнена в замке Фотерингей. Елизавета потом наказала своего секретаря Дэвисона за «поспешность» исполнения — то ли искренне сожалея, то ли демонстрируя, что решение далось ей непросто. Историки расходятся.
«Золотой век» оплачен не только талантом Шекспира и отвагой Дрейка. Он оплачен и такими решениями — где выбирать приходилось не между добром и злом, а между выживанием и милосердием.
«Камень запишет, что королева жила и умерла девой»
После 1588-го тон правления изменился. Смерть забирала тех, на кого Елизавета опиралась десятилетиями: Лестер умер в том же 1588-м, Уолсингем — в 1590-м, лорд Бёрли — в 1598-м. Новый фаворит, молодой граф Эссекс, не оправдал надежд: провалил кампанию в Ирландии, поднял мятеж в Лондоне в 1601 году и был казнён. Война в Ирландии пожирала бюджет — 320 тысяч фунтов в год при общем доходе короны менее 400 тысяч.
30 ноября 1601 года Елизавета произнесла последнюю большую речь перед парламентом — ту, которую назовут «Золотой». Парламент возмущался злоупотреблениями с монополиями — по сути, коррупцией при дворе. Елизавета пообещала разобраться и добавила: среди её подданных, может, и были более мудрые и могущественные монархи, но ни одного, кто любил бы свой народ сильнее.
Ей было шестьдесят восемь. Здоровье ухудшалось, периоды депрессии учащались. 24 марта 1603 года Елизавета I умерла в Ричмондском дворце. С ней закончилась династия Тюдоров.
Трон перешёл к Якову VI Шотландскому — сыну казнённой Марии Стюарт. Ирония, которую не придумал бы ни один драматург: корона досталась потомку той самой женщины, от которой Елизавета защищалась полжизни. Но переход произошёл без кровопролития, без мятежей, без гражданской войны, и это, пожалуй, одно из главных достижений Елизаветы.
Интересно вот что: по словам историка Сьюзан Доран, в момент смерти репутация Елизаветы была далеко не такой блестящей, как мы привыкли думать. Устали от войн, от налогов, от стареющей королевы, которая не желала уходить. Миф о «Глориане» — это в значительной степени конструкция следующего поколения, которое, хлебнув Гражданской войны, вспомнило елизаветинскую стабильность с тоской.
Что в сухом остатке
Елизавета I не была безупречной. Она бывала нерешительной — советники сходили с ума от её привычки откладывать решения. Она могла быть жестокой — спросите ирландцев. Она выстроила культ собственной личности, который современные политтехнологи изучают как учебник. На знаменитом «Армадном портрете» каждая деталь — политическое послание: жемчуг символизирует девственность, а рука королевы лежит на глобусе в сторону Америки — намёк на океанские амбиции, которые при её жизни только начинались, но уже обещали будущую империю.
Но вот что она сделала точно: приняла разорённое, расколотое королевство и оставила его в состоянии, когда оно могло себе позволить амбиции. Шекспир написал свои лучшие пьесы. Дрейк обогнул земной шар (попутно грабя всё, что плохо лежало). Лондон начал превращаться в финансовый центр. Церковь Англии нашла свою форму — хотя нашла ли она мир, это другой вопрос.
Здесь стоит сказать кое-что важное. Мы привыкли, что англичане подают свою историю как цепочку триумфов: Армада, Шекспир, «Глориана». Но «Золотой век» Елизаветы — это ещё и история каперства, которое трудно отличить от пиратства, и начала работорговли, в которой участвовали те самые «морские псы», и жёстких репрессий против инакомыслящих. Романтика — это обёртка; внутри — жёсткая, расчётливая, иногда безжалостная политика.
И всё-таки одного у Елизаветы не отнять: она мастерски превратила реальные (пусть и не такие однозначные) достижения в национальный миф. «Золотой век» — это не столько факт, сколько идея, которую англичане потом веками использовали, чтобы поддерживать себя в трудные времена. Впрочем, все нации так делают — у каждой есть свой «Золотой век», свои герои и свои удобные умолчания.
Может быть, именно это и есть главное наследие Елизаветы. Не золото, а умение превращать медь в золото. По крайней мере, в глазах потомков.
А вы как думаете: «Золотой век» Елизаветы — реальность, великолепная легенда или одно не мешает другому? Давайте разберём в комментариях. Если я где-то ошибся — поправляйте, только с источником: так интереснее.
