— Много чего в жизни моей видеть мне довелось, — задумчиво произнес дед Кондрат, и голос его, обычно сухой и скупой, вдруг потеплел, словно он перебирал в руках невидимые четки воспоминаний. — Со временем что-то затерлось в памяти, словно туманом заволокло. Только по маленьким кусочкам и вытаскиваю, как из кармана рваного: что уцелело, то и грею. А есть и такое, что до сих пор перед глазами стоит, будто вчерась приключилось. Кручу в голове — что твоё кино, а жутко, как и тогда, до мурашек под ложечкой.
Леших всяких или другую какую нечисть, скажу тебе честно, ни разу за время моей таёжной жизни я не встречал и не видел, брехать попусту не буду. А вот про то, что есть в нашей матушке-тайге такие места особые, не понятые, это я тебе с чистой совестью могу сказать: сам с таким однажды нос к носу столкнулся. Сидели мы с дедом Кондратом за скромным ужином в его маленькой охотничьей избушке, и слова его текли неторопливо, как смола по коре.
Холодная, дождливая сентябрьская ночь царила над глухой величавой тайгой, и оттого тем уютнее казалась эта маленькая, жарко натопленная избушка, где в руке грела кружка горячего чая, а слух ласкала неспешная болтовня старого охотника. А рассказывать старый таёжник умел, и, как мне тогда казалось — суровому, твердому материалисту, — что приврать дед тоже был горазд, приукрасить для красного словца.
— Такая же погода тогда стояла, дождливая да ветреная, — продолжил дед, отхлебнув из кружки и прикрыв глаза. — Осень в тот год холодная выдалась, солнце давно уже не баловало, всё дожди, дожди… Так вот, пошел я тогда в тайгу на удачу, не столько за добычей, сколько от будничной жизни отвлечься, побродить по таёжным тропам, душой отдохнуть, ну а коли повезет — заодно и мясца добыть.
Два дня я тогда бродил, плутал, но ничего не добыл, а на третий день к Медвежьей горе вышел, так одну сопку у нас кличут. Места все знакомые, не раз мы с отцом там промышляли. А погода совсем испортилась: пошел противный, ледяной дождь. Я замерз так, что зуб на зуб не попадал, и сил уже не было терпеть этот холод, пронизывающий до костей. Нужно было срочно искать укрытие, пересидеть непогоду, хоть немного обсушиться и обогреться, но, как назло, вокруг ничего подходящего не виднелось.
Однако когда я подошел ближе к горе, то заметил небольшой козырек над скалой — удобное местечко, чтобы схорониться и даже костерок маленький развести. Я аж чутка согрелся от одной этой мысли, прибавил шагу, хотя ноги уже гудели от усталости и слушались плохо. А вблизи это оказалась небольшая ниша, сухая и довольно сносная для ночлега.
Я быстренько развел костер, благо недалече виднелась большая упавшая сухая сосна: её ветки не совсем промокли, да и под козырьком валялись сухие мелкие прутья. Вскоре я совсем отошел, согрелся, перекусил и уже хотел было укладываться на отдых. Но перед сном я подбросил в костер потолще веток, чтобы подольше тепла хватило. Стало светлее и уютней.
А когда пламя разгорелось в полную силу и прогнало остатки мрака, я вдруг заметил, что на каменной стене, освещенной ярким огнем, начали проступать какие-то непонятные знаки, а потом возник едва слышный далекий гул. Шел он, казалось, из самой глубины горы и был чем-то похож на тот протяжный звон, что стоит возле высоковольтной вышки, когда рядом стоишь. Продолжалось это недолго, может, минуты две или чуть больше, а потом все потихоньку стало исчезать, и гул затих.
И в тот самый миг угли костра неожиданно вспыхнули, засветились ярче и ярче, и их багровый свет залил все вокруг, хотя это было совершенно невозможно! Казалось, само «здесь» и «сейчас» рассыпалось на осколки: ночь сменилась не днем, а каким-то странным, небывалым рассветом, перемешанным с закатом. Багровое сияние лилось не с неба, а откуда-то из-под земли, из самой преисподней. Я попытался вскочить, укрыться от этого нестерпимого света, отвести глаза, но все мое тело вдруг налилось свинцом, словно кто-то невидимый придавил меня к земле могучей ладонью.
Прилагая неимоверные усилия, я сумел только чуть приподняться, но тут же потерял равновесие и упал… Сколько я пролежал в беспамятстве — не ведаю, но, когда очнулся, все было по-прежнему: костерок тихо горел, и ничего необычного вокруг. Я вроде себя тоже чувствовал нормально, только в голове стоял какой-то тягучий звон, да во рту был неприятный привкус, будто я древесного угля наелся.
Что это такое было? Я до сих пор не знаю, но хоть тогда и напугался до дрожи, однако решил утра дождаться, а уж при дневном свете внимательно рассмотреть, что за значки там на стене проявились. Но каково же было мое разочарование, когда я наутро принялся осматривать пещерку. Никаких знаков, ни единой царапины я так и не увидел, хоть глаза проглядел. Скала, как скала, обыкновенный серый камень, и ничего больше.
Погода с утра вроде наладилась, но небо было хмурое, затянутое тучами. Дождь мог хлынуть в любую минуту. Надо было поспешать, пока совсем не размокло, мокнуть мне совсем не хотелось, да если честно сказать, тянуло поскорее убраться подальше от этого места.
Я быстренько собрался, затушил костер и скорым шагом двинул в обратную дорогу. Как я говорил, те места я знал досконально. Чуть ниже от этой горы протекала Углуйка — небольшая, но бойкая таёжная речушка с крутыми каменистыми перекатами. Обычно её грохот разносился далеко вокруг.
А тут, иду час, другой — ничего не пойму. Почти целый час прошел, а я ничего не слышу. Да и тайга словно чужой стала. Как будто бреду не по знакомым с детства тропам, а нахожусь в совсем незнакомом, чужом лесу. А самое главное: лес вокруг будто неживой. Вроде от ветра кроны деревьев качаются, скрипят, а вот ни птичьего пения, ни других каких звуков, какими обычно наполнена осенняя тайга, — ничего. Вокруг стояла только давящая, глухая, как на дне колодца, тишина.
Мне даже как-то не по себе стало, засосало под ложечкой. К обеду выглянуло солнышко, я сориентировался — вроде правильно иду, но вокруг по-прежнему всё чужое, незнакомое. Повсюду деревья стоят толстенные, высоченные, каких я в нашей тайге отродясь не видывал. Так я прошел еще часа три или четыре, а куда дальше идти — ума не приложу.
Вот тогда, скажу тебе честно, мне совсем худо стало, меня даже паника пробрала. Не могу понять, куда это я зашел, почему родные места не узнаю. По моим расчетам, я давно должен был к реке выйти, а я не только не дошел до неё, но даже шума её не слышу. Делать нечего, я снова по солнцу направление выбрал и побрел, сам не зная куда, уже и сомневаться начал: правильно ли иду.
Так до самого вечера и шел, пока не выбрался на берег какого-то таёжного озера. Озеро было огромное, широкое, противоположный берег тонул в белой дымке и не проглядывался. Вот тут я действительно запаниковал. Даже мысль шальная промелькнула: не тронулся ли я умом? В наших краях отродясь никакого озера не было. Ручьи, речка были, а вот озер — отродясь, тем более такого большого.
А уже вечереть стало, и дождь опять заморосил, холодом потянуло от земли. Я побрел вдоль этого озера, сам не зная зачем. Сколько времени шел — не скажу, но уже совсем стемнело, когда я наткнулся на небольшую постройку. Обрадовался, как родному дому. Я уже к тому времени промок насквозь и от холода снова начал замерзать, а тут хоть какая-никакая крыша над головой.
А это был старый балаган. Такие избы уже лет сто никто не рубит, а этот выглядел довольно сносно и на вид совсем не старый. Балаган тот представлял собой большую, но низкую избу, без окон и без трубы. Свет в неё попадал только через маленькую дверь. Стены из толстых еловых бревен, крыша дерном покрыта. Заднюю половину избы занимали сплошные полати, сколоченные на старых еловых пнях.
Налево от низенькой двери, в углу, был сложен очаг из больших камней. Вместо трубы в крыше чернела дыра, и когда я развел огонь, дым расстелился по всему балагану, так что стоять в полный рост было совсем невозможно, и я чуть не задохнулся, наглотавшись горького дыму. Потолок и стены в балагане были сплошь покрыты сажей и мокрой плесенью, и там горько и сыро пахло запустением.
Но когда огонь разгорелся, дымок потянуло в дыру в потолке, и дышать стало полегче. Изба была совершенно пустая, никаких вещей, ничего, только черные, закопченные стены да этот проклятый очаг. Так до утра я и перекантовался в этой избе, а едва забрезжил рассвет, я снова пошел, хотя уже и сам не знал куда — в голове всё смешалось, как в дурном сне.
Так и шёл по этому чужому лесу, сам не зная куда, пока дорогу мне не преградил небольшой овражек. Метров пять в ширину, но довольно длинный и с крутыми, обрывистыми краями. Я перебрался через него по большой поваленной сосне на другую сторону — и тут в одночасье сразу почувствовал разницу. Будто какую-то незримую границу перешагнул. Лес вмиг ожил, и воздух стал другим, и отовсюду повеяло родным, близким, знакомым до боли. Я услышал пение птиц, а главное — мне показалось, что где-то совсем рядом шумит река.
Прислушался — точно! Ясно слышу знакомый рокот реки. Вот так я и вышел прямо к Углуйке. А когда вернулся в деревню, оказалось, что я пропадал в тайге целых две недели. Я же точно знаю, что был там не более пяти дней! Как это понять? Откуда взялись эти недели? А самое странное: я ведь потом облазил всё вокруг той Медвежьей горы, всё проглядел, но вот того места, где я тогда под скалой ночевал, так и не нашел.
Сосну ту нашел, где ветки на костер ломал, и место узнал, а вот ниши той и козырька не было. Гора, как гора, даже намека на то укрытие никакого. Вон оно как! И овражка того я тоже не нашел, хоть не один раз в тех местах потом бродил. А про то большое озеро и речи не веду: никакого озера в наших местах отродясь не было, и никто о таком слыхом не слыхивал.
Сколько уже лет прошло с того случая, а вот объяснить, что тогда со мной приключилось и в каких местах я побывал, я до сих пор не могу. Хочешь — верь, хочешь — нет, убеждать тебя не стану. Но что было, то было, этого уже не отнять!
Закончив свое повествование, дед замолчал и больше не проронил ни слова, лишь глядел в темноту за окном, где шумел дождь.
Можно было, конечно, подумать, что дед Кондрат всё это сам придумал и рассказывает очередную таёжную байку, каких он знал великое множество и не раз их мне пересказывал. Но сейчас всё было иначе. Те подробности, с какими он описывал эти события, каждая мелочь, каждая острая деталь — они стирали грань между вымыслом и чем-то необъяснимым, мистическим. И пусть я в ту пору мало чему верил, но это было за гранью моего понимания, оставляя после себя лишь холодок на спине и тысячу вопросов без ответов.
#таёжныеистории #тайга #выживание #одиночество #холод #рассказ #охотник #собака #зима #природа #сибирь #истории #рассказы #животные