Тайга никогда не ошибается. Она принимает беглецов, чтобы перемолоть их в труху, или прячет их так надежно, что человек исчезает навсегда, растворяясь в буреломе, как капля воды в осеннем ручье. Но иногда случается чудо, о котором не рассказывают вслух: лес забирает одного, а выпускает на волю совсем другого. Вопрос только в том, сколько свечей нужно поставить за упокой, чтобы чужая душа не явилась за своим паспортом среди ночи.
Лесоповал в этом забытом Богом месте, у подножия Ленского кряжа, широкой полосой вырвал из тайги вековые деревья, и за лето здесь обнажилась огромная, мертвая пустошь. Лес валили для строительства новых бараков. В нескольких километрах от этого места стоял лагерь, где содержались осужденные за самые разные преступления. Здесь отбывали срок и растратчики казенного имущества, и спекулянты, и фарцовщики, и домушники, и убийцы, и просто несчастные люди, угодившие сюда по судебной ошибке. Именно к последним причислял себя и Илья.
Шумела на деревенской свадьбе. Застолье гуляло вовсю, выпили уже не по одной, разгорячились хорошенько. Орали песни, плясали, игриво смеялись. Рявкнула гармошка — и частушки полетели по кругу: «Приезжали меня сватать на гнедой кобыле, барахло мое забрали — у меня забыли», «Успей, друг, да и так далее», а в ответ — «Трень-брень, балалайка», «А мой муж — арбуз, а я его — дыня», «Закружусь, да повалюсь — кто меня подымет кверху?» И пошло-поехало… Эти пляски да песни тянулись до самого рассвета, и, как это частенько бывает с перебравшими людьми, завязалась драка — ну куда же без нее на свадьбе.
Дрались стенка на стенку. В ход пошли колья, штакетник от забора — все, что под руки попадалось. Все остались живы, но одного гостя из города сильно покалечили: сломали ему нос и ребра. У пострадавшего отец оказался большой шишкой, и спускать такое на тормозах не решился. «Какая же свадьба без драки? Да и кто его убил — поди разберись!» — говорил потом Илья в свое оправдание, но суд признал его зачинщиком и осудил по максимуму — на пять лет лагерного срока. Его безмятежная жизнь в одночасье перевернулась, рассыпалась вдребезги, разметавшись осколками воспоминаний.
Дупло в старой размашистой сосне, нависшей над широким руслом пересохшего ручья, что тянулся с вершины сопки, он приметил еще вчера. Оно виднелось на высоте человеческого роста от комля. По слегка поврежденной коре у отверстия и клочку бурой шерсти, застрявшей в древесине, Илья понял: перед ним — брошенная медвежья берлога, идеальное убежище для зверя в лютую сибирскую зиму. Однажды с отцом они добыли медведя, залегшего на зиму в дупле старого дерева, похожего на это. В последнее время Илью ставили на обрезку деловой древесины: поваленные деревья он укорачивал, отпиливая верхние скелетные ветки, а отходы стаскивал в кучу, которую позже сжигали. Конвоиры привыкли к его постоянному перемещению, и он снова прошел вблизи сосны. Сомнений не оставалось: дупло было глубоким и вполне могло укрыть человека.
Жизнь арестанта — это сплошная цепь унижений от побудки до отбоя. Всю исправительно-трудовую лагерную махину держали в постоянном узде, жестко и ни на минуту не прекращая надзора. Илья томился в неволе с первых дней заключения: не в его характере было исполнять чужую волю. И он задумал побег, даже не думая о последствиях. Как только попал на лесоповал, сразу же начал об этом думать.
По заведенному порядку, после раздачи еды — с которой с голоду не помрешь, хоть и не наешься досыта — в предутренней мгле серые бушлаты тянулись в тайгу на заготовку леса. Брели молча, уткнувшись в спины друг другу, глухо лаяли овчарки, сопровождаемые беспощадными конвоирами. День казался просто бесконечным, а после обеда время текло еще медленнее. Возвращались в бараки уже во мгле вечерней. И так день за днем, каждый похож на предыдущий.
Непокорный характер простого деревенского паренька, выросшего свободным, с чувством собственного достоинства, способствовал возникновению серьезных конфликтов. С надзирателями и с блатными. Оказаться их жертвой — с заточкой в боку или покалеченным — стало вполне реально. Ему уже приходилось валяться в лагерном лазарете, зверски избитым: тогда у него потом долго хрипели легкие. Лежал и размышлял. Вспоминалась Илье родная деревушка, раскинувшаяся у быстрой реки, что бежит меж лесистых сопок. Перед глазами вставал отчий дом в окружении дворовых построек, оставленный еще дедом, лица матери и отца, напуганные бедой, что свалилась на него. В этих раздумьях ему все не переставали мерещиться темные очи на милом лице… Ах, эти глаза — утонуть в них, как в омуте, можно и задохнуться от счастья. «Увижу ли любимую свою? — загадал себе Илья. — Уйду тайгой, пока еще тепло. Она мне, как мать родная. А потом где-то затеряюсь в городе».
Под вечер погода совсем испортилась: зарядил дождь с порывами ветра, по небу гуляли черные тучи, временами срывались снежные заряды. Грозовые разряды обрушивались с грохотом на землю, зигзагами молний. Закружил вихрь, поднимая в воздух щепки и мусор. Конвоиры пытались укрыться от ливня под плащами, придерживая сдуваемые ветром капюшоны, но все равно насквозь промокли. И тут раздалась команда:
— Закончить работу! Построиться на проверку!
Повинуясь приказу, заключенные стали стягиваться в одну кучку, выстраиваясь в шеренгу. Злобно залаяли сторожевые собаки.
Илья окончательно решился на побег в конце дня. От сосны он далеко не отходил, выбирая удобный случай, чтобы спрятаться там. Буквально перед тем, как прозвучала команда об окончании работы, во время очередного ослепительного разряда молнии он быстро нырнул вниз головой прямо в это дупло, рискуя сломать себе шею и проваливаясь в пустоту. Дерево развернутыми плечами удержал стремительное падение тела. Дупло оказалось достаточно просторным, и он сумел в нем развернуться. Сердце стучало так громко, что, казалось, его слышно снаружи. Нервы были напряжены до предела. Затаился, моля всех святых об удаче.
Перекличка подходила к концу. Небо окончательно прорвало, и на землю обрушился уже сплошной водяной поток. Порывы ветра забрасывали влагу в лицо, за ворот одежды. Насквозь промокшими оказались все — и невольники, и их стража.
— Все на месте! — не выдержав пытки стихией, прокричал вдруг сержант конвойного отряда, даже не закончив до конца перекличку.
Колонна заключенных двинулась к лагерю. Вчера Илья засек время пути от лесоповала до ворот лагеря — она составляла ровно пятьдесят минут. Еще десять минут на перекличку перед входом. После обнаружения побега, пока там примут решение, у него будет немного времени. Всего ничего. И это в лучшем случае. Он имеет полтора часа, чтобы оторваться от погони.
Как только строй заключенных скрылся за деревьями, Илья выбрался из дупла наружу, размял затекшие ноги несколькими приседаниями и стремительно рванул в гору, придерживаясь каменистого русла, пробитого водой с вершины хребта и постепенно заполнявшегося водой. Ветки хлестали его по лицу, дыхание от бега просто захлестывало, в голове стало шумно и горячо от прилива крови. Сердце билось оглушительно, и казалось, вот-вот выскочит и разорвет грудь. Поскользнувшись, терял равновесие и летел кувырком, едва не сворачивая себе шею. Хаотично поваленные деревья преграждали путь и мешали быстрому продвижению. Лес весь был наполнен тревогой, воздух казался упругим и застревал в легких. Отчаянная воля была сосредоточена на одном: только бы сбежать, сбежать бы отсюда!
Дождь разошелся вовсю, уже полоскал тайгу так, что русло ручья заклокотало, и пенящийся шумный поток устремился вниз. Впрочем, такая погода была беглецу на руку: запах человека смывался и выветривался, так что собаки не смогут его учуять. Он несколько раз заходил в воду и брел по бурлящему ручью, рискуя сломать ноги в ямах на скользких булыжниках. Выходил на сушу по разные стороны ручья, понимая, что теряет время, но тем самым усложнял работу розыскным собакам, которых пустят по его следу. А когда ручей истончился по крутизне склонов, Илья понял: недалеко уже вершина хребта.
Теперь самое важное было — не сбиться с правильного пути. Спасительная густота леса и надвигающиеся сумерки могли сыграть с ним злую шутку, закружить на одном месте, запутать. Тяжело дыша, он перешел на торопливый, неровный шаг, стараясь двигаться кратчайшим путем к вершине. Но это никак не выходило: деревья совсем посерели и слились друг с другом над головой в кромешной мгле, по небу неслись темные тучи, и контуры сопки пропали. Он поднялся на самый верх, когда серая мгла основательно зацепилась за верхушки деревьев и стала быстро спускаться по ним на землю. Дождь с ветром не ослабевал, бесновался во всю силу. Илья, осмотревшись по сторонам, двинулся по кряжу в глубину тайги, в самую глухомань. Он умышленно не направился в сторону селений, где его будут ждать. По его ощущению, времени, отпущенного на отрыв от погони, не осталось.
А позади, у безжалостной охраны со злобными псами, натасканными на преследование, конвойные тем временем остановили отряд перед огромными воротами лагеря. Высокий забор с колючей проволокой, натянутой поверху, ограждал всю территорию, где находилась темная масса бараков. Караульные вышки стояли по углам, и на них виднелись солдаты с винтовочными стволами. Прежде чем запустить людей внутрь, была вновь перекличка.
— Яковлев! — выкрикнул очередную фамилию хриплый голос охранника.
В ответ — тишина.
— Яковлев! — прокричали снова.
И вновь никто не откликнулся. Конвой вдруг засуетился, занервничал, кто-то получил удар прикладом. Злобно зашлись свирепым лаем овчарки.
— Яковлев, твою мать! — донеслось уже с матом.
И когда поняли, что нет его в строю, раздался оглушительный вой сирены: «Побег!»
Группа поиска с собакой оказалась на месте лесоповала уже через тридцать минут. Овчаркам сунули под нос что-то из личных вещей беглеца, взятых из его тумбочки. Собаки привели к сосне и ожесточенно залаяли, заскребли в злобе когтями мощных лап. Их оттащили в сторону, и охранник дважды выстрелил в пустотелый ствол дерева. Заглянул в дупло — луч фонаря выхватил покинутое убежище.
— А ну, ищи! Ищи! — последовала команда.
Псы потянули солдат в глубь тайги. Темнота заполняла лес, не переставал лить дождь и гудел ветер. Включили фонари — луч света выхватывал куски пространства, плотный еловый лапник отбрасывал свет назад. Изменился и набухший ручей. Одну овчарку спустили с поводка, и она ушла вперед. Спустя некоторое время собака вернулась, виновато виляя хвостом. А вскоре и вторая потеряла след напрочь.
— Погода, черт ее подери... Возвращаемся. Завтра обложим со всех сторон. Далеко он не уйдет. Скоро холода — в тайге ему не выжить. Выйдет к людям, если зверь не сожрет раньше, — пробурчал самый старший.
На этом сегодняшнее преследование закончилось.
Илья оступился, переступая поросший мягким толстым мхом ствол давно упавшего дерева, вросшего наполовину в землю, и ободрал при этом суком щеку. Мокрая одежда сковывала движения и неприятно холодила все тело. В сплошной темноте трудно приходилось: вытягивать вперед руки и опускать голову, чтобы не повредить ветками глаза. Да и куда идти без ориентира? Небо всё затянуто, звезд даже не видно. Можно так кружить всю ночь на одном месте, кругами ходить и никуда так и не выйти. «Если собаки взяли след, они догонят и разорвут меня. Вряд ли ночью будут преследовать. Надо бы отдохнуть немного, набраться сил», — рассуждал беглец.
Руками он нащупал ствол старой разлапистой ели и забрался под ее густую хвою. Отжал с одежды воду, наломал елового лапника и устлал им землю под собой. Обложился со всех сторон, прижался к стволу и, немного согревшись, забылся в беспокойном, тревожном сне-полудреме. Спал урывками и, просыпаясь, каждый раз прислушивался к ночным звукам, которые казались подозрительными и угрожающими. То заскрипит старая лиственница, то вдруг закричит ночная птица — и в каждом шорохе ему чудился подвох.
«Скорей бы утро, скорей бы уже утро», — шептал Илья синими, обескровленными губами и снова забывался. За эту бесконечно длинную ночь он промерз во влажной одежде основательно, и под утро у него зуб на зуб не попадал. Вылез из своего укрытия, как только ночь отступила и ближние ели и деревья стали различимы.
Внезапно он ощутил на себе чей-то пристальный взгляд. Огромные, немигающие глаза заставили его вздрогнуть. Рядом с ним, на коряге, сидела большая сова. Испугавшись человека, она бесшумно взмахнула крыльями и улетела — мягко, еле слышно. Чтобы разогнать застывшую кровь, он принялся приседать, махать руками и прыгать на месте. Дождь тем временем принялся накрапывать всё сильнее, ветер гнал по низкому, серому небу бесформенные синие тучи. Сырая, промозглая сентябрьская погода могла продержаться так до самого снега, а ещё одну такую ночь он точно бы не пережил. В желудке противно засосало — зарождался голод.
Он вынул из кармана завернутый в тряпицу мокрый, раскисший кусочек черного хлеба, разделил его пополам и проглотил кашицу, а остатки спрятал обратно. Затем двинулся вперед, словно зверь, идя против ветра. Чтобы не сбиться с пути, он посматривал на тучи: судя по всему, ветер дул именно с севера. Деревенский опыт подсказывал ему, что по таежным рекам стоят зимовья, и именно в них — его спасение.
А утром розыск беглеца возобновился. Поисковая группа ушла в лес, в ближайших населенных пунктах выставили засады, а охотников попросили заглянуть в зимовья. К вечеру поисковики вернулись ни с чем: беглец словно растворился где-то в бескрайней тайге. За день Илья преодолел по бурелому километров тридцать. Сначала ему ориентиром служил ветер, а позже он вышел на сильно набитую звериную тропу, тянувшуюся по хребту. Она привела к старому солонцу, где земля была истоптана и изъедена лесными обитателями — местами до самых корневищ деревьев. От солонца тропа потянулась по склону и вывела в верховье маленькой речушки. Он пошел вниз по течению. Берега реки оказались захламлены отмершими деревьями — огромными узловатыми лиственницами, опрокинутыми временем на землю, и густым кустарником. Весь день он ни разу не останавливался на отдых, страшно боялся погони. На ходу он рвал и ел спелую, сочную голубику, кислые алые плоды шиповника, бруснику и набил такую оскомину, что к концу дня ягода уже просто не лезла в рот. Тогда он доел свой хлеб. Зверя на лесной тропе он совсем не боялся: свято верил в свою удачу, ведь те, кто остались позади, страшнее и хитрее любого зверя, любого хищника. От них он и ушел.
К вечеру его замерзшее, уставшее тело била крупная дрожь. Мелкий холодный осенний дождь кропил землю, лес стонал и скрипел на ветру. В густых сумерках надежда на спасение угасала, а безразличие к собственной судьбе заполнило всю душу. Ноги стали будто пластилиновыми и совсем не держали. Он решил идти, пока хватает сил, пока не свалится от усталости и не сможет подняться. Темень уже основательно заползла в тайгу, когда он неожиданно уперся в зимовье. Илья тупо смотрел на лесное жилище и не верил своим глазам. Двери были приперты снаружи жердью, собак не было — иначе они подняли бы шум. Значит, внутри никого нет.
— Не сезон еще, — подумал он, смело потянул на себя дверь и шагнул внутрь.
Тут же в лицо ему ударил яркий свет фонаря и щелкнул затвор.
— Стоять смирно и не шевелиться! — вдруг раздался голос.
Он ожидал удара прикладом, побоев, но ничего такого не происходило. Фёдор Шапошников, старатель, забрался в этот глухой таежный край с одной целью — найти золотишко. Второй месяц он искал здесь золотоносный песок: выбирал породу по ручьям и промывал ее в лотке. Насыпав песок в лоток — неглубокое деревянное корытце с гладкими боками и дном в форме треугольной линзы — опускал его в воду, ворошил скребком содержимое и начинал резко, часто болтать: влево-вправо, назад-вперед, и снова влево-вправо. Золото — металл тяжелый, во много раз тяжелее породы, и в результате такой промывки оно должно осесть на дно лотка, а остальное вымыться. За день он совершал до сотни промывок, и всё безрезультатно. И только через три недели трудов впервые на самой середине лотка, в глубоком желобке среза, он увидел две крохотные, тусклые крупицы желтовато-грязного цвета. Золотые крупинки он поместил в спичечный коробок.
За всё время пребывания в лесу у него обострился слух. И когда он вышел по малой нужде наружу, Фёдор услышал, что к зимовью кто-то подходит, причем совсем не с той стороны, откуда можно ждать людей. Тогда он решил схитрить: прислонил жердь к двери, осторожно прикрыл ее, затушил лампу и взял в руки ружье. И вот теперь перед ним стоял незнакомец.
Фёдор внимательно рассматривал непрошеного гостя: среднего роста, крепкого телосложения, похоже, его ровесник, темные волосы. Одежда вся мокрая, местами даже рваная.
— Ты кто?
— Илья. Я бежал из лагеря.
Беглец понял, что перед ним не охранник.
— Заходи, но смотри, не балуй. Тут а то пристрелю.
Зажглась керосиновая лампа, осветив всё зимовье. В углу у двери стояла металлическая печка, вдоль стены — нары, застланные шкурами, и стол. На стене висела одежда, одеяло, на полках стояли банки, кулечки и разная всякая мелочь. А хозяин зимовья — чернявый паренек — держал в руках одноствольное ружье, направленное в сторону Ильи.
Илья присел у затухающей печки, открыл дверцу и забросил в нее несколько полешек.
— Замерз я сильно, — сказал он.
— На, возьми, переоденься в сухое. Этого добра здесь полно, — ответил ему Фёдор.
Когда напряжение немного спало, парни сидели за столом, поглядывая друг на друга, и хлебали душистую ушицу. А потом вели неспешную беседу за густым смородиновым чаем, так и не сказав до конца всего. Илья в тепле совсем разомлел: глаза непроизвольно закрывались, голова то и дело клонилась на бок, а мысли улетали куда-то далеко.
— Ложись в зимовье, отсыпайся. А я переночую в лабазе, там есть место, — вдруг заявил Фёдор.
«Не доверяет», — последнее, что подумал Илья, и уснул мертвецким сном, словно куда-то провалился.
Поутру, заглянув в зимовье и убедившись, что гость еще спит, Фёдор закинул на плечо ружье и поспешил к ближнему ручью. Вчера он намыл там несколько золотых песчинок, и ему не терпелось сделать еще промывку. Река петляла, и, чтобы срезать расстояние, он двинулся напрямую — тайгой. А вокруг была лесная благодать: свежий лесной воздух, наполненный хвойными запахами, бодрил всю дорогу. Густая зелень елей и пихт перемешалась с желтизной берез, багрянцем осин и алыми гроздьями рубиновых ягод на кустах калины. Кругом стояла первобытная тишина.
Он вышел на поляну. Казалось, она была застлана разноцветным ковром, по которому красным бисером были вышиты причудливые узоры. Брусника — крупная, сладкая, спелая — так и манила. Он нагнулся и набрал горсть ягод. Сочные плоды приятно освежили рот. В это же самое время на поляну вышел медведь. Он хорошо знал это место, приходил сюда из года в год и привык считать себя здесь полноправным хозяином. Всё было спокойно… кругом спокойно и преспокойно. Но неожиданно в привычное ощущение вкрался посторонний запах. Это был запах человека. Медведь остановился и зарычал.
От неожиданности Фёдор даже взмок, а в следующее мгновение похолодел, вспомнив, что не загнал в патронник пулевой заряд. Он успел вставить в ствол пулю и вскинуть оружие, но медведь с ужасающей быстротой подлетел к нему, сбил с ног и навалился всей своей массой. Из разъяренной пасти летела пена, и единственный выстрел ушел в воздух. Хищник мгновенно вонзил страшные когти в затылок человека и рванул вверх. Хруст суставов и шейных позвонков оказался последним земным звуком, который услышал Фёдор. Кровавая пелена закрыла его глаза навсегда — его жизнь оборвалась. Медведь-убийца уволок тело в захламленный темный ельник и спрятал в самом буреломе.
Илья, проснувшись, выглянул на улицу и в это время услышал выстрел. Он сразу же заглянул в лабаз, но там никого не было.
«Фёдор охотится», — подумал Илья.
Сидеть в зимовье не имело смысла, да и опасно: в любой момент сюда могли нагрянуть преследователи. Но и уходить, не попрощавшись с Фёдором, не хотелось. Тем более что нож, спички и какую-то одежду попросить тоже было необходимо — без них никак. И он решил догнать его, пока тот не ушел далеко.
Выйдя на брусничную поляну, истоптанную медведем, он увидел место разыгравшейся трагедии. Валялось ружье, в бурелом тянулся кровавый след. Илья вмиг всё понял. Он поднял с земли оружие и бросился обратно в зимовье. Нашел патроны, снаряженные пулей, и вернулся на поляну. Некоторое время он стоял за стволом дерева, наблюдая за местностью, но медведя не было видно. С осторожностью он двинулся по волоку, который обрывался у коряги: из-под веток торчали ноги человека. Следы медведя уходили куда-то в глухомань. Илья знал, что хищник обязательно вернется, когда учует запах тления.
Решение созрело мгновенно. Он сбросил с себя свою одежду, разорвал ее сучком и натянул на изуродованное тело Фёдора, предварительно стянув одежду с мертвеца. Поменялся с ним ботинками, снова забросал тело ветками и спешно покинул это страшное место.
У самого зимовья из кармана куртки Фёдора выпал небольшой сверток. Илья поднял его и развернул: это был спичечный коробок, но почему-то слишком тяжелый. Он раскрыл его. Внутри желтела целая горка малюсеньких золотинок. Во внутреннем кармане нашелся паспорт. Он почти не пострадал — был лишь немного помят. Илья заглянул в документ и увидел, что они с Фёдором оказались одногодками.
Илья сжег забрызганную кровью одежду и вскоре уже отходил от зимовья. Речкой он не пошел, а двинулся в глубину тайги, подальше от этих мест. За плечами у него был рюкзак и ружье. В рюкзаке лежала сменная одежда, топор, котелок и запас продуктов. А в кармане — паспорт Фёдора, спички и крупинки золота.
Останки погибшего человека обнаружили только спустя месяц. От Фёдора остались лишь обглоданные кости. На них наткнулся охотник-промысловик и сразу же сообщил о страшной находке властям. Прибывшие на место представители лагеря опознали по арестантской одежде и обуви сбежавшего заключенного и составили об этом акт. Розыск был прекращен в связи со смертью беглеца. Кости закопали прямо здесь же, в лесу.
А Илья в это время зашел в церковь поставить свечку за упокой раба Божьего Фёдора. Пел церковный хор. Свеча перед распятием догорала, пламя вдруг заколебалось, потемнело от копоти и понемногу потухло. В большом городе начиналась его новая жизнь, совсем уже не похожая на прежнюю.
#таёжныеистории #тайга #выживание #одиночество #холод #рассказ #охотник #собака #зима #природа #сибирь #истории #рассказы #животные