Когда 13 декабря 1937 года японские войска вошли в Нанкин, город за считанные дни превратился в ад. Среди хаоса убийств, грабежей и массовых преступлений две женщины вели борьбу на два фронта. Днём они защищали людей, ночью – изливали себя бумаге. Одна была американской миссионеркой, временным президентом женского колледжа Гинлинг. Другая — её китайской помощницей, пожилой медсестрой, которая не эвакуировалась, хотя возможность у неё была. Минни Вотрин и Чэн Шуй-фан превратили университетский кампус в убежище для десяти тысяч женщин и детей. Их дневники стали уникальным свидетельством трагедии — особенно дневник Чэн, единственное известное ежедневное свидетельство китайского очевидца, написанное не задним числом.
Дневник Минни Вотрин хранился в Йельском университете, куда попал в начале 1980-х годов вместе с архивами Объединённого совета по христианскому образованию в Азии. Он насчитывает 526 машинописных страниц. Вотрин печатала его на старой пишущей машинке, иногда жаловалась в письмах, что руки коченеют от холода в неотапливаемой комнате и пальцы попадают не на те клавиши.
Дневник Чэн Шуй-фан нашли гораздо позже, в начале 2000-х годов, в Китайском историческом архиве Нанкина. Среди кип документов женского колледжа Гинлинг обнаружили тетрадь, подписанную чужим именем — «Чэнь Пинь-ци». Исследователи усомнились: автор дневника постоянно упоминает внука-подростка, а Чэнь было всего тридцать шесть лет. Начался научный поиск, который привёл к пожилому человеку в провинции Хубэй — Цзэн Госяну, внуку Чэн Шуй-фан. Он узнал почерк бабушки и подтвердил: да, она каждую ночь писала в своей комнате, но он никогда не знал, что это дневник. Рукопись охватывает 84 дня — с 8 декабря 1937 по 1 марта 1938 года.
Два дневника, один на английском, другой на китайском, несли миру достаточно тяжёлый рассказ. Они писали об одном и том же, но по-разному, с разными акцентами. Вотрин — сдержанно, документируя факты, лишь изредка проявляя свои эмоции. Чэн — в первую очередь эмоционально, с гневом, который она хоть так могла выразить. При этом у них было невероятно разное культурное мировоззрение, которое эти дневники прекрасно отразили. К примеру, Вотрин спокойно рассуждала о том, насколько эффективны военные действия, несмотря на их моральную неадекватность. А Чэн периодически корила своих сограждан за потерю "лица". На самом деле, даже этим двум дневникам можно было посвятить целый тематический день, столь они полны и столь много важных эмоций и посылов передают..
8 декабря 1937 года колледж Гинлинг только начал принимать беженцев. По плану здесь должно было разместиться 2750 человек. Вотрин отработала систему приёма: служители у ворот, подростки - проводники, закрепление комнат за конкретными людьми. Она была уверена, что подготовилась хорошо. В тот же день в дневнике Чэн появляется первая тревожная запись: южная часть города и район Сягуань горят. Китайская армия поджигала дома, чтобы затруднить продвижение японцев. «Те, кто не смог вовремя сбежать, пришли в зону безопасности, — пишет Чэн. — У них нет одеял, но, к счастью, у нас есть».
13 декабря японцы вошли в Нанкин. Вотрин встала на воротах колледжа, чтобы не пускать солдат. Тут нужно напомнить про очень важный момент – в городе была официальная зона безопасности, в первую очередь для иностранных граждан и мирного населения. Но японские солдаты игнорировали всё это вплоть до момента личного присутствия в зоне видимости иностранца – и только при нём начинали соблюдать законы. Поэтому Вотрин должна была везде присутствовать лично. В это же время китаянка Чэн записала «стандартную» на тот момент ситуацию: «Наш полицейский Хуан увидел японских солдат на Кантон-роуд и побежал, срывая форму. Добежав до здания №400, он упал от страха, лицо его побелело. Настоящий трус». В городе действительно было немало солдат, которые снимали форму и скрывались, как было немало и гражданских.
Из-за того, что Вотрин должна была постоянно быть «везде», она не спала, не ела нормально. Её день превратился в бесконечное перемещение по кампусу: солдаты ворвались в один корпус — бежать туда, залезли в курятник — туда, снова кто-то у ворот — снова туда. 16 декабря она написала: «Наверное, нет преступления, которое не было бы совершено сегодня в этом городе. Тридцать девушек забрали из языковой школы прошлой ночью, сегодня я слышала сотни душераздирающих историй о девушках, забранных из своих домов прошлой ночью».
17 декабря произошло то, что обе женщины запомнили навсегда. Чэн описала это так: «Сейчас полночь. Я сижу здесь и пишу этот дневник и не могу уснуть, потому что сегодня я испытала вкус жизни в порабощённой стране».
В тот вечер японцы окружили кампус. Вотрин, Чэн и несколько служащих были выведены к воротам. Солдаты заставили китайских мужчин встать на колени, проверяли, не прячутся ли среди них бывшие военные. Один из служащих, Фрэнсис Чэнь, попытался помочь Вотрин опознать работников — и его тут же избили. «Солдат тут же ударил и пнул Чэня, — пишет Чэн. — Затем оттащил его в сторону и приказал встать на колени. Если бы он держал рот на замке, его бы не ударили».
Пока все были у ворот, другие солдаты вошли в кампус через боковые ворота. «Позже мы поняли их трюк, — записала Вотрин. — Держать ответственных людей у ворот с тремя-четырьмя солдатами, проводящими этот фарс с обыском, пока остальные выбирают женщин». Возможно, именно эта часть истории сильно повлияла на фильм «Цветы войны».
После той ночи беженцев стало ещё больше. Чэн насчитала более десяти тысяч. Колледж, рассчитанный на 2750 человек, превратился в гигантский лагерь. Женщины спали в коридорах, на лестницах, на открытых верандах. Вотрин отдала приказ пускать всех, хотя сама уже не знала, где их размещать. Она бегала от одной группы солдат к другой, показывая письма из японского посольства, которые должны были их останавливать. Иногда это срабатывало, иногда нет.
19 декабря она прибежала в старое здание факультета слишком поздно. «В комнате 538 я нашла одного солдата у двери и одного внутри — он уже насиловал бедную девушку. Моё письмо из посольства и моё присутствие заставили их выбежать второпях. В своём гневе я желала иметь власть поразить их в их подлом деле. Как стыдно было бы женщинам Японии, если бы они знали эти истории ужаса».
Чэн была рядом. Она видела, как Вотрин кидается от курятника к общежитиям, от общежитий к воротам. «Вотрин смертельно занята, устала, потому что каждый день они приходят несколько раз, чаще не один или двое, а пять или шесть вместе», — пишет она. И добавляет: «Раньше я следовала за ними, но теперь нет. С одной стороны, слишком занята, с другой — не могу выносить зрелище их злодеяний. Днём они осмеливаются творить всякое, ночью ещё хуже».
Беженцы называли Вотрин «Богиней милосердия». Чэн зафиксировала это в дневнике: «Они называют её богиней милосердия, потому что она спасает людей от страданий и боли». Сама Вотрин не считала себя героиней. Она достаточно скупо писала в отчёте для правления колледжа: «Я использую свои силы, чтобы спасать жизни». При этом нет никаких свидетельств о том, что женщины знали про дневники друг-друга.
Для чего я постоянно сравниваю записи двух разных женщин? Чтобы подчеркнуть, как по-разному они видели события. Для одной из них трагедия была невероятно значимой, но всё же чужой. Она была из другой страны и имела некоторый иммунитет. Для другой – это была война против её народа, её страна была оккупирована. Она не могла оставаться бесстрастной наблюдательницей. 2 января 1938 года в колледж пришли три японские женщины, представительницы Женской национальной оборонительной ассоциации. Вотрин провела их по кампусу, показывая работу лагеря. Когда они уходили, они раздали беженцам некоторые дары.
Чэн была в ярости. «Некоторые женщины средних лет окружили японок, чтобы побороться за угощение, выхватывали монетки у них из рук. Они полностью потеряли лицо китайского народа. Это привело меня в ярость, я их отчитала. Вотрин тоже. У этих женщин нет ни стыда, ни совести. Ради такой мелочи они готовы кричать и хватать. Они настолько низкого происхождения, что не понимают, что за люди эти японские дьяволы. Даже если они умрут с голоду, они не должны брать еду от японцев». Вотрин в тот же день записала по-другому: «Как бы я хотела говорить по-японски, чтобы объяснить этим женщинам, через что прошли беженцы».
Дневник Чэн раскрывает то, что редко попадало в записи иностранцев: чувство унижения, гнев на своих же соотечественников за их поведение, отчаяние от бессилия. «Если бы я не боролась за выживание китайской расы, я бы покончила с собой», — написала она после ночи, когда увели группу девушек.
Но в её записях есть и другое: житейские детали, которые приоткрывают важные детали «повседневности» трагедии. Она пишет о нехватке угля, о том, что приходится сжигать мебель, чтобы согреть японских охранников, потому что иначе они сами начнут ломать двери и окна. Она возмущается, что колледж вынужден кормить японских солдат, которые должны охранять ворота, но на деле только грабят. Она ругает свою коллегу Бланш Ву, которая не хочет отдавать кур для пропитания работников: «Трудно спасать человеческие жизни, зачем куры так важны?» А куры важны ещё и из-за того, что они несут яйца, которые смогут кормить дольше, чем зарезанное животное. Но голод – страшная штука.
В конце декабря японцы начали регистрацию населения. Кампус Гинлинг стал одним из пунктов. Десятки тысяч мужчин выстраивались в очереди с двух часов ночи. Вотрин сначала возражала — это привлекало в колледж посторонних мужчин, что было опасно для женщин. Но уже во время процесса она поняла, что мужчин ошибочно обвиняли в том, что они бывшие солдаты. И только женщины, находившиеся рядом, могли заступиться и спасти их. «Никогда не забуду, как женщины наблюдали за этим процессом и как смело умоляли за своих мужей и сыновей», — написала она. Любое сопротивление или возражение со стороны мужчин могло привести к их смерти.
К сожалению, у этой истории тоже нет положительного итога. Около двухсот мужчин, которые признались во время регистрации, что когда-то служили в китайской армии, были вывезены за город и расстреляны. Обе женщины тяжело пережили свою формальную причастность к этому.
В конце января японцы приказали закрыть все лагеря беженцев и вернуть людей в дома. Вотрин не могла этого сделать. Она видела, что происходит с теми, кто уходит. «Женщины неохотно рассказывают мне эти истории — они слишком глубоко чувствуют позор, — написала она. — Как можно просить молодых девушек идти домой? Каждый раз, когда я пересекаю кампус, группа женщин собирается вокруг меня и умоляет позволить им остаться. Как болит за них моё сердце».
Чэн в те дни была занята другим: роженицами, больными, умирающими. С декабря по март в лагере родилось сорок детей и умерло более тридцати человек. «Женщинам приходится рожать на земле, — пишет она. — Они спят на полу, у них нет нормальной еды». Она раздавала молоко и рыбий жир детям, проверяла, как матери смешивают смесь. «Младенцы, которые получают молоко, действительно милые. Некоторые прибавили по полкило, некоторые по целому фунту». Бытовых подробностей было достаточно, но дневник Чэн сильно отличается от дневника Вотрин. Он фрагментарный. Там много обрывов текста и смысла. Видно, что писала она его в те моменты, когда могла, и именно о том, что для неё было критично важно сейчас. Поэтому большая часть сведений – обрывочна.
Вотрин продержалась до мая 1940 года. Она отказалась от предложений вернуться в США на престижную должность, оставалась в Нанкине, где жила на половинную зарплату (всем сотрудникам учреждения срезали зарплаты, так как им было просто нечем платить) в неотапливаемой комнате, тратила свои сбережения на школу для соседских детей и покупала землю для будущего народного университета. Её коллеги видели, что она на пределе. Она часто писала в дневнике: «Я мертвецки устала», «У меня больше нет энергии», «Я устала до смерти». Если читать дневник от начала до конца, за один заход – становится видно, как уходит вера в свои силы, как уходит вера в справедливость, как захватывают женщину тяжёлые думы.
В мае 1940 года у неё случился нервный срыв. Коллеги уговорили её вернуться в США. Она лечилась в психиатрической больнице в Айове, потом в Техасе, писала друзьям: «Мне тяжело от того, что я не могу помогать, и я чувствую, что стала обузой. Молитесь за меня». 14 мая 1941 года она покончила с собой. Женщина просто физически не выдержала того ужаса, через который прошла. Она считала свою жизнь неудачей. Ей было 55 лет.
Чэн Шуй-фан оставалась в Гинлинг до июня 1942 года. После войны она давала показания для Токийского трибунала. В 1952 году колледж был расформирован, Чэн вышла на пенсию, но денежного довольствия у неё не было, ей было 77 лет. Лишь позже, узнав о её бедственном положении, бывшая президент колледжа Ву И-фан договорилась о ежемесячном пособии для неё; когда это случилось – точно неизвестно. В 1964 году, когда Чэн исполнилось девяносто лет, выпускницы пригласили её в Шанхай и Нанкин, устраивали в её честь праздники. Она смогла снова пройти по кампусу, который спас десять тысяч жизней. Она умерла в 1969 году, в возрасте девяноста четырёх лет, в родном Учане, до последних дней сохраняя ясность ума.
Автор: Кирилл Латышев