В начале декабря 1937 года Нанкин, столица Китая, превратился в город-ловушку. За неделю до того японские войска замкнули кольцо вокруг древних стен, и теперь их артиллерия методично прощупывала оборону. В городе оставалось около двухсот тысяч мирных жителей — те, кто не смог или не успел бежать. Вместе с ними в осаде находилась горстка иностранцев: американские миссионеры, преподаватели университетов, несколько европейских бизнесменов. Среди них был пятидесятипятилетний немец, представитель концерна Siemens, по имени Йон Рабе.
Он не собирался становиться героем. У него была работа, семья в безопасном Тяньцзине и, что для того времени имело особое значение, партийный билет Национал-социалистической немецкой рабочей партии. Но именно этому человеку суждено было войти в историю и получить в Китае прозвище «живой Будда». Он приложил руку к спасению невероятного количества китайских граждан, и его имя сегодня высечено на мемориалах Нанкина. Как получилось, что член нацистской партии, представлявший страну — союзницу Японии, стал главным защитником китайских беженцев? Ответ на этот вопрос даёт сам Рабе, который вёл дневник в самые страшные месяцы своей жизни. Но мы отправимся в историю более раннюю.
Йон Рабе приехал в Китай в 1908 году, когда последний император ещё восседал на троне, а Германская империя строила свои планы на Дальний Восток. Ему было двадцать шесть лет, за плечами — несколько лет работы в Африке и возвращение на родину после тяжело перенесённой малярии. Китай стал его второй родиной: здесь он женился на девушке, с которой был знаком с юности, здесь родились его дети. Сначала он работал в Пекине, потом в Тяньцзине, а в 1931 году переехал в Нанкин, который только что был провозглашён столицей гоминьдановского Китая. Как представитель Siemens он отвечал за поставки электрооборудования, помогал строить городскую телефонную сеть, устанавливал турбины на электростанции. За тридцать лет жизни в стране он научился говорить по-китайски, научился понимать людей, с которыми работал. Коллеги называли его «старым китайцем» — за то, как он вёл дела, за уважение к партнёрам и за то, что он считал своим долгом помогать тем, кто оказывался в беде.
В 1934 году Рабе вступил в НСДАП. Сделал он это по практическим соображениям. В Нанкине давно существовала немецкая школа, но без поддержки из Берлина её существование становилось всё более сложным. Чтобы получать учителей и финансирование, нужно было иметь партийный билет. Рабе взял на себя руководство школьным советом и автоматически стал местным представителем партии. Это был прагматичный выбор человека, который привык решать проблемы с помощью тех инструментов, что есть под рукой. В тот момент он не мог знать, чем обернётся его членство в партии через несколько лет.
Лето 1937 года Рабе провёл на курорте в Бэйдайхэ, где отдыхала его жена Дора. Оттуда он узнал, что японские самолёты начали бомбить Нанкин. Он немедленно вернулся, добираясь до города кружными путями через Тяньцзинь, Циндао и Цзинань. В дневнике он записал: «Я хотел спасти своё имущество и представлять интересы фирмы. Но есть и моральная сторона: наши китайские служащие и рабочие — около тридцати человек — смотрят на “хозяина”. Если он остаётся, они остаются до последнего; если он бежит, их дома будут разграблены». Он вполне осознанно принял решение остаться в городе, хотя мог легко его покинуть.
В сентябре японские бомбардировки стали ежедневными. Рабе приказал вырыть во дворе убежище, натянул над ним брезент с немецкой символикой и пускал туда всех, кто просил защиты. К октябрю в его убежище пряталось уже больше тридцати человек: служащие, сосед-сапожник, почтальоны, случайные прохожие. В ноябре, когда правительство Чан Кайши покинуло Нанкин, а иностранные дипломаты начали эвакуироваться, Рабе вместе с американскими миссионерами и врачами создал Международный комитет Нанкинской зоны безопасности. 22 ноября 1937 года комитет официально объявил о создании нейтральной зоны на западе города — места, где могли бы укрыться мирные жители. Рабе был избран председателем. Китайская сторона согласилась не размещать войска в этой зоне. Японцы ответили уклончиво: они не признавали зону, но обещали «уважать её, если это не будет противоречить военным действиям». Этого оказалось достаточно, чтобы в последующие недели сюда хлынули десятки тысяч беженцев.
13 декабря 1937 года японские войска вошли в Нанкин. То, что произошло в следующие шесть недель, Рабе описывал в дневнике с немецкой педантичностью: даты, имена, адреса, показания свидетелей, номера украденных автомобилей, списки совершённых преступлений, количество трупов в прудах и на улицах. «У нас не было иллюзий, — писал он позже, — но то, что мы увидели, превзошло самые страшные ожидания». Город грабили и жгли, совершались массовые преступления. В дневнике Рабе зафиксировано: в первые две недели оккупации его комитет регистрировал до двухсот случаев изнасилований в день. Тысячи бывших солдат, бросивших оружие, были казнены без суда. «Их выводили группами за город и расстреливали из пулемётов, — записывал Рабе. — Многие были связаны проволокой». Он не видел всего — но видел достаточно.
В эти дни его дом на улице Сяотаоюань стал одним из самых безопасных мест в городе. На воротах висела табличка на японском языке, выданная местным консульством, и рядом — немецкая символика. Рабе часто выходил к воротам с партийной повязкой на рукаве и, увидев японских солдат, кричал на своём ломаном японском: «Немец! Немец!» В большинстве случаев это срабатывало: солдаты, которые опасались международного скандала, уходили. Если же они пытались перелезть через забор, Рабе просто выбрасывал их. Были и прямые физические стычки с японскими солдатами.
К концу декабря в его доме и во дворе, в котором был настоящий палаточный городок, жило больше шестисот человек. Всего же в двадцати пяти убежищах, которые контролировал комитет, укрывалось до двухсот пятидесяти тысяч нанкинцев. Рабе стал чем-то вроде мэра: он распределял рис и муку, договаривался с японцами о восстановлении водопровода, писал протесты в посольство, разбирал жалобы, участвовал в похоронах умерших. «Мои китайцы молятся на меня, — записывал он в январе, — но я не могу смотреть на это без боли. Я не герой, я просто делаю то, что должен».
В своём дневнике он фиксировал не только преступления, но и вполне бытовые моменты: цены на рис, количество мешков муки, доставленных на склады. Параллельно он собирал фотографии со вполне конкретной целью — осудить действия японской армии.
В конце февраля 1938 года Рабе получил из головного офиса Siemens в Шанхае приказ закрыть нанкинское представительство и вернуться в Германию. Он не хотел уезжать — его люди, особенно те, кто проживал у него дома, подвергались опасности. Но компания была непреклонна. 23 февраля он погрузился на британскую канонерскую лодку «Bee». На пристани его провожали американские и немецкие друзья, сотрудники комитета, несколько десятков китайцев.
В Шанхае его встречала жена. В гостинице его ждали письма от нанкинских беженцев, в которых его называли «живым Буддой». Но радость возвращения была недолгой. Позже он отправился в Германию. После возвращения в Германию Рабе получил от правительства Китая (которое тогда находилось в эвакуации в Чунцине) орден «Яшма с голубой, белой и красной лентами».
В Германии Рабе попытался рассказать правду. Он выступал перед членами Восточноазиатского общества, перед руководством Siemens, перед высшими офицерами. Демонстрировал материалы и кадры плёнки Джона Маги. Рассказывал о зверствах.
Вскоре гестапо запретило ему любые публичные выступления. В июне 1938 года его арестовали, изъяли дневники и плёнку, допрашивали несколько часов, а затем отпустили с предупреждением: если он продолжит — то понесёт наказание. Дневники ему вернули, но кинохронику конфисковали навсегда. В официальном письме из министерства экономики ему сообщили: «Ваш доклад был изучен на самом высоком уровне, но наша внешняя политика от этого не изменится». Рабе ответил: «Я и не ожидал этого. Я обещал китайскому правительству доложить фюреру о том, что видел и пережил. Теперь моя миссия выполнена».
Войну он пережил, работая в Siemens в Берлине. После падения Третьего рейха его, как бывшего члена партии, подвергли денацификации. Суд признал его невиновным: было установлено, что он вступил в партию по формальным причинам, не разделял её преступных целей и даже рисковал жизнью, выступая против японских зверств. Но это решение не спасло его от нищеты.
После войны он потерял работу, болел диабетом, семья жила на грани голода. В 1948 году в Нанкине узнали, что их «живой Будда» бедствует. Городские власти собрали деньги и отправили ему посылку с рисом, мукой, маслом и консервами. Она шла несколько месяцев, но дошла. До самой смерти Рабе получал из Китая продовольственные посылки, которые помогали ему выжить. Он умер 5 января 1950 года, находясь в самом прямом смысле на грани нищеты.
Дневники Рабе остались лежать в его берлинском доме. Только в 1996 году его внучка, готовясь к переезду, нашла в подвале шесть пожелтевших тетрадей и несколько альбомов с фотографиями. Она передала их в американский музей Холокоста, а оттуда копии попали в Китай. В 1997 году, к шестидесятилетию Нанкинской резни, дневники были впервые опубликованы на китайском языке. Они вызвали серьёзный резонанс. Работа Рабе стала ещё одним неоспоримым и подробным доказательством систематических преступлений японской армии. Сегодня его имя высечено на стене памяти в Мемориальном музее Нанкинской резни.
Дом на Сяотаоюань был разрушен в 1940-х годах и восстановлен лишь в начале 2000-х. Сейчас он превращён в Мемориальный музей Йона Рабе (гуглить лучше на языке оригинала, понятия не имею, как найти это на русском — 小桃园拉贝纪念馆), где воссоздана обстановка того времени, музей активно работает и память о человеке живёт в Китае. Рабе не был святым, даже близко. Он был человеком со своими слабостями и противоречиями. Он любил порядок, иногда был резок с прислугой. Был достаточно тщеславен. Но этот человек поставил на карту многое ради спасения людей и ничего за это не просил. Изначально он был похоронен в Берлине, однако в 1997 году, к 60-летию Нанкинской резни, по решению городских властей Нанкина его останки были перенесены в Китай. Я думаю, ему было бы приятно знать про это.
*Автор выражает безусловное осуждение идеологии фашизма, нацизма и любых форм экстремизма. Упоминания в тексте атрибутики нацистской Германии, а также отдельных исторических личностей того периода носят исключительно информационный (справочный) характер и используются строго в контексте исторической достоверности описываемых событий. Целью данной работы не является пропаганда, оправдание или восхваление запрещенных организаций и символов.
Автор: Кирилл Латышев