РАССКАЗ. ГЛАВА 4.
Лето в сорок первом году выдалось раннее. Уже в мае запарило так, что трава пошла в рост не по дням, а по часам, и к середине июня хлеба стояли стеной — рожь, ячмень, овёс. Тайга цвела разнотравьем, и запах медовый стоял над деревней такой густой, что кружилась голова.
Светка ходила тяжело.
Живот стал большим, и она уже не могла наклоняться, спала только на боку, а по ночам Ванька — они уже назвали сына в честь деда — толкался, ворочался, не давал покоя.
Бабка Устинья, осматривавшая её в начале июня, сказала уверенно:
— К декабрю жди.
К самому Николе. Так что не торопись, касатка, носи.
Светка и не торопилась.
Она гладила живот, чувствуя, как там, внутри, растёт новая жизнь, и радовалась каждому дню.
Егор рядом, в доме мир, хлеба уродились, и до декабря ещё так далеко, что казалось — целая вечность.
В ночь на двадцать второе июня было душно.
Светка не спала — Ванька баловник, всё толкался, — и она вышла на крыльцо подышать.
Егор вышел следом, накинул ей на плечи полушубок.
— Чего не спишь?
— Не могу. Жарко. И Ванька балуется, — она погладила огромный живот.
Егор присел рядом, обнял.
Ночь стояла светлая, почти белая. Над тайгой висела луна, круглая, жёлтая, и звёзды горели неярко, словно сквозь туман.
— Завтра сенокос начнём, — сказал он. — Трава перестояла.
— Начинайте. Я дома посижу.
Мать говорила, до самых родов работать можно.
— Посиди. Твоё дело — Ваньку беречь.
Она улыбнулась, прижалась к нему. Внизу, под горой, тихо шумела река, и этот шум был ровный, вечный. Светка закрыла глаза и задремала на плече у мужа.
****
С утра её разбудил крик. Сначала она не поняла, что это — сон или явь.
Кто-то бежал по улице, стучал в ворота, и голос был чужой, испуганный.
— Вставайте! Вставайте, люди! Война!
Егор вскочил первым.
Светка села на лавке, прижимая руки к животу. В избе зажгли свет, Матвей вышел в сени, ругаясь спросонья, но когда открыл дверь и увидел деда Архипа, бледного, без шапки, стоявшего на крыльце, замолчал.
— Война, Матвей, — сказал Архип. — По радио передали.
Немцы напали.
В четыре утра.
Матвей прислонился к косяку, долго молчал.
Потом спросил:
— Откуда знаешь?
— У меня внук в районе, звонил по телефону на станцию. Оттуда нарочного прислали.
По всем деревням велено объявить.
— Ну, — Матвей выдохнул. — Ну, значит, война.
Он повернулся и пошёл в избу, тяжело ступая.
Пелагея Никитична уже стояла у печи, бледная, с застывшим лицом.
— Что? — спросила она, хотя всё уже поняла.
— Война, — сказал Матвей и сел на лавку, опустив голову.
Светка сидела на кровати в горнице, прижимая руки к животу, и смотрела на дверь. Егор вошёл, сел рядом, взял её за руку.
— Слышала?
— Слышала.
— Пойду узнаю, что делать.
— Иди.
Он вышел, а она осталась. Смотрела на светлеющее окно, на утренний туман, который поднимался от реки, и не могла поверить.
Война.
Слово это было страшное, чужое, не для этих мест.
Здесь всегда было тихо.
Здесь хлеб растили, детей рожали, стариков хоронили.
Какая война?
****
К полудню вся деревня знала. Мужики собрались у правления — маленькой избы, где раньше был сельсовет, а теперь просто староста держал бумаги.
Приехал верховой из района, привёз повестки.
Среди них была и повестка для Егора Завьялова.
Матвей держал бумагу в руках, читал, перечитывал.
Егор стоял рядом, молчал.
— Двадцать третьего июня, — сказал Матвей.
— Явиться в район.
— Явлюсь, — ответил Егор.
Они шли домой молча.
По улице бегали бабы, плакали, голосили.
У Потаповых тоже плакали — Светка слышала, как кричит мать, как отец ругается, а потом тоже замолкает. Она сидела на лавке, положив руки на живот, и смотрела на дверь.
Когда Егор вошёл, она подняла глаза.
— Забирают?
— Забирают. Двадцать третьего.
Она кивнула, и он увидел, как дрожат её губы, но она не заплакала.
— Я вернусь, — сказал он. — Ты жди.
— Буду ждать, — ответила она. — И Ванька будет ждать.
Он обнял её, прижался лицом к её животу, чувствуя, как внутри толкается сын.
— Ты только роди, — прошептал он. — Я к тому времени, может, и вернусь.
— Вернёшься, — сказала она, гладя его по волосам.
— Ты обязательно вернёшься.
****
Весь день и всю ночь в деревне не спали.
У Завьяловых тоже не спали. Пелагея Никитична собирала сына в дорогу: насушила сухарей, положила смену белья, зашила в пояс материнское благословение — маленькую иконку, которую сама носила на груди.
Матвей молчал, сидел у окна, курил.
— Ты бы хоть слово сказал, — не выдержала Пелагея Никитична.
— А что говорить? — ответил Матвей. — Война. Мужики нужны. Сказано — иди.
Он помолчал, потом поднял глаза на сына.
— Ты это, Егор… Светку не бросай. Если что — пиши.
Мы тут управимся. Она у нас в декабре родит, ты к тому времени… — он запнулся, кашлянул. — Ты береги себя
. Вернуться надо.
— Вернусь, батя, — твёрдо сказал Егор.
Нюрка прибежала откуда-то к вечеру, раскрасневшаяся, взволнованная. Она кинулась к брату, обняла, заплакала.
— Егорка! Как же ты?
— А как все. Пойду.
— А Витька? Витьку тоже?
— Наверное. Он же в городе. Тоже призовут.
Нюрка вытерла слёзы, закусила губу.
— Я ему напишу. Он должен вернуться.
— Должен, — согласился Егор.
****
В ночь на двадцать третье июня Светка не спала.
Она сидела в горнице, покачиваясь, и ждала утра.
Егор лежал рядом, но тоже не спал.
В открытое окно тянуло сыростью с реки, и где-то далеко ухал филин.
— Егор, — позвала Светка.
— А?
— Как ты думаешь, скоро всё кончится?
— Скоро, — сказал он. — Нас разобьют, и всё.
— А если нет?
— Если нет — я всё равно вернусь. Я тебе обещал.
Она повернулась к нему, прижалась. Он обнял её, устроил рядом.
— Ты только Ваньку береги, — сказал он. — И себя.
— Буду.
— Я тебе писать буду. Как смогу.
— А я буду ждать.
****
Утром Егор уходил.
Вся деревня провожала мужиков — не только его, ещё троих призывников
. Стояли у околицы, плакали, крестили. Бабы выли, дети жались к подолам.
Светка стояла рядом с матерью, прижимая руки к животу.
Она не плакала — смотрела, как Егор садится в телегу, как правит Матвей, везя их в район.
— Вернись! — крикнула она, когда телега тронулась.
— Егор, вернись!
Он обернулся, махнул рукой, и она видела, как он улыбается, хотя глаза были мокрые.
Телега скрылась за поворотом, и Светка осталась стоять, глядя на пустую дорогу.
Марфа подошла, обняла её.
— Пойдём, дочка. Нельзя тебе стоять.
— Сейчас, мам. Ещё минуту.
Она смотрела на дорогу, которая уходила в тайгу, на пыль, которая ещё не осела, и думала о том, что жизнь — она как река. Течёт себе, не спрашивая. Только теперь в эту реку вошло что-то чужое, страшное, и неизвестно, вынесет ли оно к счастью или разобьёт о камни.
— Пойдём, — повторила мать, и Светка послушалась.
****
Дома было пусто без Егора.
Нюрка сидела на крыльце, глядя на дорогу, Пелагея Никитична возилась у печи, но всё валилось из рук. Матвей вернулся только к вечеру, молчаливый, осунувшийся.
— Отправили? — спросила жена.
— Отправили. В город.
А там — на фронт.
Он сел за стол, не раздеваясь. Пелагея Никитична поставила перед ним миску со щами, но он не ел.
— Ты поешь, — сказала она.
— Не хочется.
— Всё равно поешь. Силы нужны. Светка вон в декабре родит, помогать надо будет.
Он взял ложку, помешал, но так и не притронулся.
Светка вышла из горницы, села рядом.
— Матвей Ильич, — сказала она. — А он вернётся?
Матвей поднял на неё глаза.
Взгляд был тяжёлый, но не злой.
— Вернётся, — сказал он. — Должен. К свадьбе ли, к декабрю ли…
Должен вернуться.
****
Первое письмо от Егора пришло в августе.
Нюрка принесла его с почты, бежала через всю деревню, не чуя ног.
Светка сидела на крыльце, шила распашонки — маленькие, белые, с вышивкой по краю, — и когда увидела конверт в Нюркиных руках, у неё перехватило дыхание.
— Читай, — попросила она, потому что сама не могла — буквы плыли перед глазами.
Нюрка разорвала конверт, прочитала вслух:
— «Здравствуйте, мои дорогие: мама, папа, Нюрка и ты, Света. Жив я, пока здоров. Стоим под городом, учимся стрелять. Едим хорошо, спим в палатках. Скучаю по дому, по хлебу вашему. Света, ты береги себя и нашего Ваньку. Я вернусь, обязательно . Ждите. Ваш Егор».
Светка слушала, прижимая руки к животу, и слёзы текли по щекам, но она улыбалась.
— Живой, — сказала она. — Слава богу, живой.
Пелагея Никитична, стоявшая в дверях, перекрестилась, вытерла глаза передником.
— Дай-то бог, чтобы и дальше так.
*****
Лето кончилось быстро. Август прошёл в работе — убирали хлеб, косили сено, готовились к зиме. Светка помогала, как могла: сидела на ряднине, перебирала колосья, вязала снопы.
Светка не спорила.
Она сидела на крыльце, смотрела, как работают другие, и ждала писем. Письма приходили редко — раз в месяц, иногда реже.
В каждом Егор писал, что жив, что надеется, что скоро кончится.
А она верила.
Не могла не верить.
****
Осень пришла с дождями. Дороги развезло, писем не было больше месяца. Светка ходила сама не своя, каждое утро выходила на крыльцо, глядела на дорогу.
Нюрка старалась быть рядом, не отпускала одну.
— Придёт письмо, — успокаивала она. — Обязательно придёт.
— А если не придёт? — спрашивала Светка.
— Придёт. Вот увидишь.
Письмо пришло в октябре. Короткое, наспех написанное карандашом: «Жив. Будем бить врага. Скоро вернусь. Берегите себя. Целую. Егор».
Светка прижала листок к груди и проплакала весь вечер — от счастья, что жив, и от тоски, что не рядом.
***
Ноябрь ударил морозами. Снег выпал рано, укрыл землю, и деревня притихла, готовясь к зиме. Светка уже не выходила из горницы — ходить было тяжело, и Пелагея Никитична с Нюркой управлялись по дому сами.
— Скоро, — говорила бабка Устинья, заходившая проведать. — К Николе и родишь. Крепкий парень будет, слышу.
Светка лежала на кровати, гладила живот и разговаривала с Ваней.
— Жди, сынок, — шептала она. — Скоро ты появишься. А отец твой вернётся. Обязательно вернётся. Мы будем ждать.
За окном падал снег — крупный, мягкий, и тайга спала, укутанная белым. В доме Завьяловых теплилась лампадка перед иконой, и все ждали декабря.
Ждали новой жизни. Ждали писем. Ждали конца войны. И в этом ожидании была и надежда, и страх, и та тихая, глубокая вера, которая живёт в каждом, кто терял и надеялся найти.
Река Хомута встала под лёд. Но подо льдом вода всё так же текла — медленно, неспешно, неся свои воды туда, где когда-нибудь наступит весна. И Светка верила, что весна обязательно придёт. И для неё, и для Вани, и для Егора, который обещал вернуться.
****
Декабрь в Хомуту пришёл с крепкими морозами и глубокими снегами. Снег падал несколько дней подряд, засыпал крыши, заборы, дороги, и деревня стояла белая, притихшая, укутанная в пушистые шубы. Дымы из труб поднимались столбами, застывая в морозном воздухе, и казалось, что время остановилось.
Светка уже вторую неделю не выходила из горницы. Живот опустился, и бабка Устинья, осматривавшая её каждый день, качала головой:
— Скоро, касатка. К Николе и родишь. День жди.
Никола зимний приходил на девятнадцатое декабря. В деревне его ждали — святой покровитель, заступник. Пелагея Никитична зажгла в углу лампадку, читала молитвы, и в избе стоял тот особенный, умиротворённый свет, который бывает только перед большим праздником.
Светка лежала на кровати, гладила живот и шептала:
— Ваня, сынок, выходи уж. Пора. Ждут тебя.
Она думала об Егоре. Писем не было уже больше месяца. Матвей ходил хмурый, Пелагея Никитична вздыхала, но вслух ничего не говорили. Только Нюрка иногда, когда оставалась с ней вдвоём, шептала:
— Придёт письмо. Обязательно придёт.
— Придёт, — соглашалась Светка. — Он обещал.
Но в душе росла тревога. Она не показывала её — нельзя, нельзя волноваться, нельзя плакать, ребёнок всё чувствует. Она улыбалась, разговаривала с Ваней, шила ему распашонки — маленькие, белые, с вышивкой по краю.
***
В ночь на девятнадцатое декабря Светка проснулась от боли. Сначала она подумала, что просто лежала неловко, но боль повторилась, и она поняла — началось.
— Егор, — позвала она тихо, по привычке, и тут же вспомнила, что Егора нет. — Мама! — крикнула она громче. — Мама!
Пелагея Никитична спала чутко, вскочила сразу. Вбежала в горницу, взглянула на Светку, и лицо её стало строгим, собранным.
— Началось?
— Началось.
— Нюрка! — крикнула Пелагея Никитична в сени. — Нюрка, беги за бабкой Устиньей! Живо!
Нюрка выскочила из-под одеяла, накинула тулуп и вылетела в ночь. Мороз хватал за щёки, снег скрипел под ногами, но она бежала быстро, не чуя холода. Устинья жила на другом конце деревни, и пока Нюрка добежала, пока растолкала старуху, пока они шли обратно — прошло не меньше часа.
В избе Завьяловых уже всё было готово. Пелагея Никитична поставила воду, нагрела тряпки, достала ножницы. Матвей, растерянный, стоял в сенях, не зная, куда себя деть.
— Ты иди в избу, — сказала ему жена. — Нечего тут торчать. Сама управлюсь.
Матвей кивнул и ушёл, тяжело ступая. В большой избе он сел у окна, закурил, но руки дрожали.
****
Бабка Устинья пришла, отдышалась, оглядела Светку.
— Ну что, касатка, — сказала она. — Пора. Рожай.
Роды были долгими. Светка кричала, сжимала в руках край простыни, и перед глазами у неё стоял Егор. Она видела его лицо, его руки, его улыбку, и это помогало ей терпеть. Пелагея Никитична держала её за руку, вытирала пот со лба, шептала:
— Терпи, дочка. Терпи. Скоро уже.
Нюрка стояла в углу, бледная, прижимая руки к груди. Ей было страшно — она никогда не видела родов, и каждый крик Светки отзывался в ней болью. Но она не уходила, держалась, потому что Светка просила её остаться.
— Света, — шептала Нюрка. — Ты сильная. Ты сможешь. Он же скоро. Ванька скоро.
Светка кивала, сжимала зубы и терпела.
Устинья ворчала, командовала, и вдруг сказала:
— Всё. Сейчас.
Светка закричала в последний раз, и этот крик разорвал тишину зимней ночи. А через мгновение раздался другой крик — тонкий, требовательный, и все в избе замерли.
— Мальчик, — сказала Устинья, вытирая младенца. — Здоровый. Крепкий. Сразу закричал.
Она положила ребёнка на грудь Светке. Тот был маленький, тёплый, сморщенный, с крепко сжатыми кулачками. Светка смотрела на него и не могла насмотреться.
— Ваня, — прошептала она. — Здравствуй, Ваня.
Пелагея Никитична перекрестилась, заплакала. Нюрка, стоявшая в углу, вытирала слёзы и улыбалась.
— Слава тебе господи, — сказала бабка Устинья. — В самый день Николы родился. Хорошая примета. Святой покровитель у него.
Она перекрестила младенца, потом Светку.
— Отдыхай теперь, касатка. Корми. Силы набирайся.
****
Матвей, услышав крик, вошёл в сени. Пелагея Никитична выглянула, улыбнулась.
— Внук, Матвей. Ванька.
Матвей кивнул, повернулся к иконе в углу и долго стоял молча, глядя на лик святого. Потом перекрестился и вышел на крыльцо.
Ночь была морозная, ясная. Звёзды висели над тайгой крупные, яркие, и луна светила так, что снег искрился голубым светом. Внизу, под горой, река спала под толстым льдом, и только иногда слышался глухой треск — это лёд дышал, жил своей подводной жизнью.
Матвей достал кисет, закурил. Руки уже не дрожали. Он думал о внуке, о сыне, о том, что Егор должен знать — у него родился сын. Надо писать письмо. Надо ждать ответа.
Он докурил, потушил цигарку и вошёл в дом.
****
Светка лежала в горнице, прижимая к себе Ваню. Младенец сосал грудь, причмокивал, и она смотрела на него, не отрываясь. Он был похож на Егора — те же глаза, серые, глубокие, тот же лоб, высокий и чистый.
— Как же ты похож, — прошептала она. — Как же ты на него похож.
Она вспомнила тот день, когда Егор уходил. Как он обнял её, прижался лицом к животу, сказал: «Ты только роди. Я к тому времени, может, и вернусь». Не вернулся. И неизвестно, когда вернётся. Но теперь есть Ваня. Теперь есть ради кого жить и ждать.
В горницу тихо вошла Пелагея Никитична, села рядом.
— Как ты, дочка?
— Хорошо, — Светка улыбнулась. — Он хороший. Славный.
— На отца похож, — сказала свекровь. — Тот тоже родился под Николу. Только зимой.
А этот — ровно в день святого.
— Значит, хранить его будет, — тихо сказала Светка. — Николай-угодник.
— Будет, — твёрдо сказала Пелагея Никитична. — Будет хранить. И отца его сохранит. Вернётся Егор. Вот увидишь.
Светка кивнула, прижала сына к груди. Ваня засопел, затих, и она смотрела на его маленькое лицо, на пушистые волосы, на крошечные пальцы, и сердце её наполнялось такой любовью, что не хватало дыхания.
****
Утром, когда взошло солнце и лучи его заглянули в горницу, Светка кормила Ваню. Нюрка принесла письмо — его привёз верховой из района, сказал, что почта задерживается, но это с фронта.
— Читай, — попросила Светка, не веря своим глазам.
Нюрка разорвала конверт, прочитала вслух:
— «Здравствуйте, мои дорогие: мама, папа, Нюрка и ты, Света. Жив я, здоров. Воюем. Скучаю по вам. Скоро кончится, и я вернусь. Света, береги себя и нашего Ваньку. Ждите. Ваш Егор».
Светка слушала, прижимая к себе сына, и слёзы текли по щекам, но она улыбалась.
— Живой, — сказала она. — Слава богу, живой. Ты слышишь, Ваня? Отец жив. Он вернётся.
Ваня открыл глаза, посмотрел на неё мутным, новорождённым взглядом, и Светке показалось, что он понял. Она поцеловала его в лобик, потом прижала письмо к груди, рядом с подвеской, которую подарил Егор.
***"
В тот же день Матвей сел писать ответ. Долго выводил буквы, стараясь, чтобы было разборчиво:
«Сын, здравствуй. У нас всё хорошо. Родила Светка сына, Ваню, в день Николы. Здоровый, крикливый, на тебя похож. Ждём тебя. Береги себя. Отец».
Он свернул письмо, сунул в конверт и передал Нюрке — отнести на почту, к деду Архипу. Нюрка побежала, не чуя ног, радуясь, что теперь у брата будет весточка о сыне.
***
Зима стояла крепкая. В доме Завьяловых было тепло, уютно. Светка кормила Ваню, пеленала его, качала в люльке, которую Егор смастерил прошлой зимой. Иногда по ночам, когда сын просыпался, она вставала, брала его на руки, подходила к окну. Там, за стеклом, лежал снег, искрился под луной, и тайга стояла белая, молчаливая.
— Смотри, Ваня, — шептала она. — Это наша земля. Наша река. Тайга. Здесь твой дом. И отец твой вернётся. Обязательно вернётся.
Она верила в это.
Не могла не верить. Потому что жизнь текла, как река подо льдом, — медленно, неспешно, но верно. И где-то там, далеко, по этой реке плыла надежда, и Светка ждала её, как ждут весну, как ждут тепла, как ждут тех, кого любишь.
В люльке Ваня засопел, затих, и она улыбнулась, глядя на него. Новый человек пришёл в этот мир.
И пусть было страшно, пусть война, пусть неизвестность, но этот маленький комочек тепла грел её сердце и давал силы ждать дальше.
. Продолжение следует.
Глава 5