РАССКАЗ. ГЛАВА 5.
Зима в сорок втором году стояла лютая.
Морозы сковали тайгу так, что деревья трещали, и этот треск разносился над деревней гулким эхом, пугая собак и детей.
Снегу навалило по самые крыши, и мужикам — тем, что остались, старикам да подросткам, — приходилось каждое утро откапывать тропинки от дома к дому.
В Хомуте мужиков почти не осталось.
В первый же месяц войны забрали всех, кто мог держать оружие. Остались старики, бабы да дети.
Матвей Завьялов по возрасту не подходил — сорок семь уже, с сердцем, да и нужен был в деревне: лошади, скотина, поле.
Его оставили, как и Антипа Потапова, хотя тот и рвался.
— Куда ты, — отговаривала Марфа. — С сердцем-то? Тебя ж на первом же привале кондратий хватит.
— А я что, хуже других? — бурчал Антип, но в душе, наверное, радовался, что остался.
Работали теперь бабы.
Пахали, сеяли, косили, управлялись со скотиной.
Пелагея Никитична, хоть и немолодая, вставала затемно, шла в конюшню, задавала корм лошадям, потом — корове, курам.
Светка помогала, как могла, но с маленьким Ваней на руках много не наработаешь.
— Ты сиди, — говорила ей свекровь. — Ваньку береги.
Он сейчас главный.
Светка сидела в горнице, качала люльку, шила, вязала.
Ваня рос крепким, спокойным.
Спал много, просыпался только есть.
Светка кормила его и разговаривала с ним, рассказывала про отца, про тайгу, про реку, которая спит подо льдом.
— Вот придёт весна, — шептала она, — река проснётся, побежит. И отец твой вернётся.
Тоже побежит домой, как река.
Ваня слушал, смотрел на неё серьёзными серыми глазами — вылитый Егор, — и Светка плакала от счастья и от тоски.
****
Писем с фронта ждали все.
Дед Архип, который каждую неделю ездил на станцию за почтой, возвращался, и бабы обступали его, заглядывали в сумку, искали свои конверты.
Иногда находили — и тогда по деревне разносился плач, и радостный, и горький.
Радостный — когда письмо от живого, горький — когда похоронка.
Завьяловым письма приходили редко. Егор писал коротко, наспех: «Жив, здоров, бьём врага. Не скучайте. Скоро вернусь».
Светка перечитывала эти строчки десятки раз, запоминала каждую букву, каждый нажим карандаша.
— Он жив, — говорила она Нюрке. — Главное — жив.
Нюрка кивала, но сама ждала своего письма
. Виктор призывался из города, и вестей от него не было с осени. Нюрка каждую почту бегала к Архипу первой, но конверта с её именем всё не было.
— Придёт, — утешала её Светка. — Может, почта задерживается
. Война.
— А если нет? — Нюрка смотрела на дорогу, занесённую снегом, и глаза её были сухие, но Светка знала — внутри всё горит.
— Будет. Вот увидишь.
****
В феврале пришла похоронка на Гришку Серебрякова, соседского парня, с которым Светка училась в школе
. В деревне завыли бабы, и Светка стояла у калитки, глядя, как мать Гришки, тётя Дуня, бьётся в голосе, как её поддерживают соседки, и думала о том, что когда-нибудь и к ней может прийти такая бумажка.
Она вернулась в горницу, взяла Ваню на руки, прижала к себе.
— Не дай Бог, — прошептала она. — Не дай Бог.
Ваня почувствовал её тревогу, захныкал. Она закачала его, запела тихо, и постепенно они оба успокоились.
***
Март пришёл с капелью.
С крыш зазвенело, побежали ручьи, и снег начал оседать, обнажая прошлогоднюю траву.
Река ещё стояла, но лёд потемнел, набух, и в нём появились трещины. Старики говорили: «Скоро тронется».
Светка выходила на крыльцо с Ваней на руках, подставляла его лицо солнцу.
Он щурился, улыбался, и ей казалось, что он уже всё понимает, уже радуется теплу.
— Весна, Ваня, — говорила она. — Видишь? Скоро трава пойдёт, листья распустятся.
И отец придёт.
Она сама верила в это. Не могла не верить.
***
В апреле, когда река тронулась и лёд с грохотом пошёл по Хомуте, Нюрка прибежала домой с криком:
— Письмо! Письмо от Витьки!
Она влетела в избу, размахивая конвертом, и Светка, выскочив из горницы, увидела, как Нюрка разрывает бумагу, как читает, и лицо её становится то белым, то красным.
— Ну? — не выдержала Пелагея Никитична.
— Жив, — выдохнула Нюрка. — Ранен, но жив.
Лежит в госпитале в городе. Пишет, что скоро поправится и опять на фронт.
Она заплакала — громко, в голос, и Светка обняла её, прижала к себе.
— Ну чего ты? Жив же!
— Жив, — всхлипывала Нюрка. — А вдруг в следующий раз?
— Не думай о плохом.
Думай, что вернётся.
Нюрка вытерла слёзы, кивнула и снова перечитала письмо, водя пальцем по строчкам.
****
В мае, когда тайга оделась в зелёное и зацвела черёмуха, пришло письмо от Егора.
Оно было длиннее обычного.
Егор писал, что их часть перебросили, что он жив, что скучает по дому, по хлебу, по Светке и по сыну, которого никогда не видел.
«Света, — писал он, — я представляю Ваньку. Он, наверное, уже большой, улыбается. Покажи ему мою карточку, пусть знает, какой у него отец. Я вернусь. Обязательно. Береги себя и его. Ваш Егор».
Светка прижала письмо к груди, потом подошла к люльке, где спал Ваня, и тихо сказала:
— Слышишь, сынок? Отец вернётся. Он тебя любит.
И мы его ждём.
Ваня спал, раскинув ручки, и она смотрела на него и думала о том, что жизнь — она как река.
Течёт, петляет, но всегда стремится к устью. Их устье — это дом, это встреча, это когда все будут вместе. И она верила, что так и будет.
Лето сорок второго года выдалось трудное. Бабы пахали, сеяли, косили, и Светка тоже выходила в поле — Ваню оставляла с Пелагеей Никитичной.
Она работала наравне со всеми, и руки её загрубели, спина болела, но она не жаловалась.
— Ты бы побереглась, — говорила Марфа, приходя помогать.
— Ещё молодая.
— Все мы молодые, — отвечала Светка.
— Работать надо.
Она думала об Егоре, который там, на фронте, может быть, ещё тяжелее. Она хотела, чтобы он знал: дома всё в порядке, хлеб растёт, сын здоров, ждут.
В августе, когда убирали рожь, Светка нашла на поле колосок — крупный, полновесный.
Она подняла его, завернула в платок и принесла домой.
— Это — на счастье, — сказала она, положив колосок в шкаф, где хранила письма Егора.
— На встречу.
Ваня сидел в люльке, глядел на неё и улыбался беззубым ртом.
***
Осень пришла с дождями.
Писем не было больше двух месяцев. Светка ходила сама не своя, каждое утро выходила на крыльцо, смотрела на дорогу. Нюрка старалась быть рядом, отвлекала разговорами, но тревога росла в обеих.
В ноябре, когда выпал первый снег, дед Архип привёз почту.
Светка, услышав скрип телеги, выбежала на улицу босиком, не надев платка.
Архип, глядя на неё, покачал головой, но достал из сумки конверт.
— Держи, касатка. Твоё.
Она схватила конверт, прижала к груди и побежала в избу.
Дома, дрожащими руками, разорвала бумагу. Письмо было коротким:
«Света, моя родная. Я жив. Тяжело, но жив. Скоро, я чувствую, кончится. Ты только жди. Поцелуй Ваньку. Твой Егор».
Она села на лавку, не чувствуя ног, и заплакала — от облегчения, от усталости, от того, что он жив.
Ваня, проснувшийся от её плача, захныкал в горнице, и она пошла к нему, взяла на руки, прижала.
— Живой, сынок, — прошептала она. — Живой.
***
Зима сорок второго — сорок третьего была не такая суровая, как прошлая. Снегу выпало мало, и старики говорили: «К неурожаю».
Но Светка думала не об урожае. Она думала о том, что война, говорят, идёт к концу, что наши наступают, что скоро вернутся мужики.
Каждый вечер она выходила на крыльцо, смотрела на звёзды. Над тайгой они горели ярко, и ей казалось, что где-то там, на западе, её муж тоже смотрит на них и думает о ней.
— Жди, — шептала она. — Я жду. И Ваня ждёт.
В избе горела лампа, Пелагея Никитична пряла, Матвей чинил сбрую, Нюрка вышивала рушник — с алыми маками, как учила её когда-то Светка. И во всём этом было что-то вечное, что-то такое, что никакая война не могла разрушить.
Река Хомута спала подо льдом. Но подо льдом вода текла — медленно, неспешно, неся свои воды туда, где когда-нибудь наступит весна. И Светка верила, что весна обязательно придёт. И для неё, и для Вани, и для Егора, и для всех, кто ждал и надеялся.
****
Весна сорок пятого года пришла в Хомуту ранняя, дружная.
Снег сошёл в апреле, обнажив чёрную, напитавшуюся влагой землю.
По низинам побежали ручьи, и вода в них была такая звонкая, такая чистая, что, казалось, сама земля поёт от облегчения.
Тайга стояла ещё серая, без листвы, но воздух уже пах весной — прелым листом, набухшими почками и той особенной, томительной свежестью, которая бывает только перед самым цветением.
Ване шёл четвёртый год.
Он был крепким, светловолосым мальчиком с серьёзными серыми глазами — вылитый отец.
Он уже бегал по двору босиком, ловил кур, строил из щепок кораблики и всё спрашивал:
— Мама, а папа скоро придёт?
Он мне лошадку принесёт?
— Скоро, сынок, — отвечала Светка. — Обязательно принесёт.
Она сама в это верила. Не могла не верить.
***
Последний год войны был самым тяжёлым.
Мужиков в деревне почти не осталось — одни старики да мальчишки двенадцати-тринадцати лет.
Бабы пахали, сеяли, косили, возили навоз, лес валили.
Светка работала наравне со всеми, оставляя Ваню с Пелагеей Никитичной.
Руки её огрубели, спина болела, но она не жаловалась.
— Ты бы берегла себя, — говорила Марфа, приходившая помогать. — Егор вернётся, а ты иссохнешь.
— Ничего, — отвечала Светка.
— Мне не привыкать.
Ели плохо.
Хлеб пекли с лебедой, картошки едва хватало до весны, молока — только для Вани.
В сорок третьем году пала корова, и Пелагея Никитична плакала, как по человеку
. Светка тогда пошла к матери, взяла тёлку, обещала вернуть, когда подрастёт.
Марфа отдала, не задумываясь.
— Что моё — то твоё, — сказала она. — Ребёнок маленький, ему молоко нужно.
Теперь во дворе мычала молодая Зорька, и Ваня с утра бежал к ней, прижимался к тёплому боку.
— Моя корова, — говорил он важно. — Мама, это моя?
— Твоя, — улыбалась Светка. — Общая.
***
О том, что война кончилась, в Хомуте узнали не сразу.
Радио в деревне не было, газеты приходили раз в неделю, да и те старые.
Дед Архип ездил на станцию за почтой, как всегда, но в тот день вернулся раньше обычного — взмыленный, запыхавшийся, слез с телеги и закричал:
— Победа! Победа, люди!
Война окончилась!
Он стоял посреди улицы, махал шапкой, и из домов выбегали бабы, дети, старики.
Сначала не верили, переспрашивали, потом кто-то заплакал, и слёзы эти передались всем.
Плакали и смеялись, обнимались, крестились на небо
. Бабка Устинья, старая, высохшая, вышла на крыльцо, опираясь на клюку, и сказала:
— Слава тебе господи, дождались.
Светка выбежала на улицу с Ваней на руках
. Она не плакала — стояла, прижимая сына, и смотрела на дорогу.
Туда, где когда-то скрылась телега, увозившая Егора.
Ей казалось, что сейчас он появится — из-за поворота, с котомкой за плечами, худой, заросший, но живой.
— Мама, — Ваня обнял её за шею. — Ты чего?
— Ничего, сынок. Радостно мне.
— А папа теперь придёт? — спросил он, чувствуя её дрожь.
— Придёт, — твёрдо сказала Светка. — Теперь обязательно придёт.
***
Но Егор не появился ни в тот день, ни на следующий.
Потянулись дни ожидания
. Писем не было — почта наладилась не сразу, и Светка каждое утро бегала к Архипу, заглядывала в его сумку.
— Нет ещё, касатка, — вздыхал дед. — Не дошли. Погоди.
А по деревне уже пошли слухи: где-то в районах начинают возвращаться фронтовики.
Первыми пришли двое — Степан Копылов, однорукий, и Петро Малых, который хромал на обе ноги.
Их встречали как героев: бабы плакали, дети глазели, старики крестили.
Светка смотрела на них и думала: «А мой где?»
Ваня тоже смотрел.
Он уже понимал, что война — это когда уходят мужики, а возвращаются не все.
Он видел, как плачет соседка тётя Дуня, у которой не вернулся сын Гришка.
Видел, как бабка Устинья крестится и шепчет.
И каждый вечер, ложась спать, спрашивал:
— Мама, а папа вернётся?
— Вернётся, — отвечала Светка. — Он же обещал.
— А когда?
— Скоро.
*****
В конце мая, когда черёмуха отцвела и завязь пошла в рост, в Хомуту приехали военные.
Бричка, гружёная казённым добром, остановилась у правления
. Из неё вылезли трое: лейтенант с папкой, молодой, веснушчатый, и два солдата.
— Граждане, — сказал лейтенант, обращаясь к собравшимся.
— У нас есть список. Фамилии тех, кто… не вернётся.
В толпе завыли.
Светка стояла как каменная.
Она не могла двинуться с места. Ваня прижался к её ноге, чувствуя, что происходит что-то страшное. Лейтенант развернул бумагу, начал читать.
Фамилии падали одна за другой, и с каждой новой в толпе начинался новый плач.
— Серебряков Григорий… Копылов Степан… Малых Пётр…
— Степан же живой! — крикнула кто-то из баб.
— Он вон у себя дома!
Лейтенант поднял голову, поправил очки.
— Это старые данные.
Мы раздаём извещения по последним сводкам.
Если человек вернулся — значит, ошибка.
Он продолжал читать.
Светка не слышала — она смотрела на его губы, ждала.
Наконец лейтенант свернул бумагу.
— Это всё.
— А Завьялов Егор? — спросила Светка, и голос её прозвучал чужим, незнакомым.
Лейтенант посмотрел в список.
— Нет, гражданка. Его нет в списке.
Светка прислонилась к плетню, чтобы не упасть.
Пелагея Никитична, стоявшая рядом, обняла её.
— Живой, — прошептала она. — Значит, живой.
Ваня, ничего не понимая, потянул мать за руку:
— Мама, а папа где?
— Живой, сынок, — ответила Светка, опускаясь перед ним на колени. — Папа жив. Он скоро придёт.
***
Через неделю, в первых числах июня, Нюрка прибежала с почты, не чуя ног.
— Письмо! — кричала она ещё на улице. — Письмо от Витьки!
Он живой!
Она влетела в избу, размахивая конвертом, и тут же, запнувшись, остановилась.
Светка сидела за столом, сжимая в руках такой же конверт.
— Света, — выдохнула Нюрка. — От Егора?
— От Егора, — Светка подняла на неё глаза, полные слёз.
В письме было всего несколько строк: «Света, родная. Я жив. Ранен, но жив. Лежу в госпитале в Свердловске. Скоро выпишут. Еду домой. Жди. Целую Ваньку. Твой Егор».
Она перечитывала эти строчки снова и снова, пока не выучила наизусть. Ваня подошёл, залез на колени, ткнул пальцем в бумагу.
— Что пишет папа?
— Пишет, что скоро приедет.
Что он тебя любит.
— И лошадку привезёт? — Ваня смотрел на неё серьёзно.
— Привезёт, — Светка рассмеялась сквозь слёзы. — Обязательно привезёт.
— А какая она будет? — Ваня уже представлял.
— Самая лучшая. Деревянная, на колёсиках. Ты будешь её катать.
Ваня задумался, потом спросил:
— А папа какой? Я его не помню.
Светка прижала его к себе.
— А я тебе покажу. У нас есть карточка. Пойдём.
Она достала из сундука маленькую фотографию — Егор в довоенной рубахе, молодой, весёлый. Ваня долго рассматривал.
— Это папа?
— Это папа.
— А он меня узнает?
— Узнает, — Светка улыбнулась.
— Ты же на него похож.
***
Нюркино письмо было длиннее. Витька писал, что его ранили под Кёнигсбергом, осколок задел ногу, но кость цела, скоро встанет.
Писал, что скучает, что всё время думает о ней, о деревне, о том, как пахнет сеном и дымом.
«Нюрка, — писал он, — я к тебе приеду. Как только выпишут — сразу. Ты жди».
Нюрка читала письмо, краснела, потом бежала к себе в горницу и перечитывала ещё раз. Светка заглянула к ней, увидела, что та сидит на кровати, обняв подушку, и улыбается.
— Ну что?
— Приедет, — Нюрка спрятала письмо за пазуху. — Сказал, что приедет.
— Значит, жди.
— А я и жду. Четыре года ждала, ещё подожду.
****
В конце июня, когда дни стали длинными и белыми ночами над тайгой висела розовая заря, в Хомуту стали возвращаться фронтовики.
Они приходили пешком, на попутных телегах, иногда их привозили из района на машине.
Каждого встречали всей деревней: бабы плакали, дети таращились на ордена и медали, на пустые рукава и костыли.
Плакали и радовались.
Светка ходила на дорогу каждый вечер. Она брала Ваню за руку, и они выходили к околице, садились на бревно и смотрели.
Ваня уже знал: надо ждать.
Он сидел тихо, иногда прижимался к матери.
— Скоро, — говорила Светка. — Скоро придёт.
Но дни шли, а Егора не было.
Ваня начинал беспокоиться.
— Мама, а он не потерялся?
— Не потерялся. Просто едет долго. Поезда ходят медленно.
— А мы бы пошли ему навстречу?
— Нельзя, сынок.
Мы будем ждать здесь.
***
В первых числах июля, когда сенокос был в самом разгаре, Нюрка, работавшая в поле, вдруг бросила грабли и побежала к деревне. Светка, стоявшая у стога, окликнула её:
— Ты куда?
Нюрка не ответила — бежала, не оглядываясь.
Светка пошла следом, чувствуя, как сердце замирает.
На дороге, у околицы, стоял человек. Он был худой, с палкой, в выцветшей гимнастёрке, без шапки. Один рукав был пуст, приколот к груди.
Человек смотрел на деревню и улыбался.
Светка узнала его не сразу. Похудевшее лицо, глубокие морщины, которых не было раньше, седина на висках.
Но глаза — те же, серые, глубокие, — смотрели на неё, и в них было столько радости, что у неё подкосились ноги.
— Егор, — выдохнула она и побежала.
Он раскрыл одну руку — левой не было, — и она упала в неё, прижалась, чувствуя, как он дрожит, как его сердце бьётся где-то рядом, как пахнет от него госпиталем, потом и ещё чем-то родным, потерянным и найденным.
— Вернулся, — прошептал он в её волосы.
— Я же обещал.
Она не могла говорить — плакала, смеялась, целовала его щёки, глаза, губы.
Рядом топталась Нюрка, вытирая слёзы, подбежала Пелагея Никитична, запричитала, закрестилась.
Матвей подошёл, остановился, смотрел на сына.
— Здравствуй, батя, — сказал Егор.
Матвей кивнул, хотел что-то сказать, но голос не слушался
. Он только обнял сына — бережно, чтобы не задеть пустой рукав.
— Здравствуй, сын, — сказал наконец. — Живой — и слава богу.
***
Ваня стоял в стороне, держась за юбку бабки Марфы, и смотрел на незнакомого дядю.
Он смотрел внимательно, нахмурившись, и в этом нахмуренном лице было что-то от отца — то самое упрямство, которое Светка так любила в Егоре.
— Ваня, — сказала Светка, подходя к нему.
— Это папа. Помнишь, я тебе карточку показывала?
Ваня переводил взгляд с матери на незнакомца.
Егор опустился на колено, протянул к нему руку.
— Здравствуй, сын, — сказал он тихо. — Я вернулся.
Ваня стоял, не двигаясь.
Он смотрел на пустой рукав, на исхудавшее лицо, на орден на груди, и в глазах его было недоверие и робость.
— Ты… ты мне лошадку привёз? — спросил он наконец.
Егор засмеялся — первый раз за четыре года, — и смех его был такой светлый, что все вокруг тоже засмеялись и заплакали.
— Привёз, — сказал он. — В котомке. Деревянную, на колёсиках.
— А где котомка?
— У деда Архипа осталась.
Я так спешил, что забыл.
Ваня сделал шаг, потом другой.
Егор взял его на руки, прижал к груди, и мальчик, чувствуя тепло, вдруг обнял его за шею и заплакал — не от страха, а от того, что понял: это свой. Это тот, кого ждали.
Это папа.
— Я тебя ждал, — сказал Ваня, уткнувшись ему в плечо.
— Я очень ждал.
— А я ждал, когда можно будет приехать, — ответил Егор. — Теперь я с вами.
****
Вечером вся деревня гуляла.
Столы накрыли прямо на улице, вынесли, что было: картошку, соленья, краюху хлеба.
Витька, который приехал за два дня до Егора, играл на гармошке, и Нюрка сидела рядом, не отпуская его руку.
Пели песни — старые, довоенные, и новые, фронтовые.
Пили за победу, за живых, за тех, кто не вернулся.
Егор сидел рядом со Светкой, обнимая её одной рукой.
Ваня устроился у него на коленях, прижавшись к груди, и слушал гармошку, открыв рот.
Рядом, на скамейке, лежала деревянная лошадка — Егор достал её из котомки, и Ваня не отпускал её ни на минуту.
— Пап, — сказал он вдруг.
— А?
— А ты теперь всегда с нами будешь?
— Всегда, — ответил Егор.
— И работать будешь?
— Буду. Я и одной рукой управлюсь. Не впервой.
— А рука… — Ваня потрогал пустой рукав. — Тебе больно?
— Было больно. А теперь нет.
Теперь я дома — и всё прошло.
Светка прижалась к нему, и он почувствовал, как она дрожит.
— Не плачь, — сказал он. — Всё позади.
— Это я от счастья, — прошептала она.
****
Ночь опустилась на деревню тёплая, луговая. Звёзды горели над тайгой, и луна светила так ярко, что на реке, внизу, серебряная дорожка протянулась от берега до берега. Вода шумела на перекатах, и этот шум был ровный, вечный.
Светка с Егором сидели на крыльце. Ваня уснул у неё на руках, прижимая к груди лошадку, и она покачивала его, напевая что-то тихое.
— Я так боялась, — сказала она. — Каждый день боялась.
Что ты не вернёшься.
— А я боялся, что не успею, — ответил он. — Что Ванька вырастет без меня.
— Вырос. Но ты успел.
— Успел.
Он посмотрел на неё, на сына, на дом, в окнах которого горел свет, на тайгу, которая стояла стеной за околицей, и подумал, что нет большего счастья, чем это.
Быть дома. Быть живым. Быть рядом с теми, кто ждал.
— Света, — сказал он.
— Что?
— Ты знаешь, когда мне было тяжелее всего?
Когда в госпитале лежал, руку отняли. Думал, зачем я такой?
Как я работать буду? Как семью кормить?
— А теперь?
— А теперь понял. Главное — что я живой.
А рука — ничего. Я и одной управлюсь. Ваньку научу лошадей запрягать, тебе помогать.
Всё наладится.
— Всё наладится, — повторила она.
***
Река Хомута текла внизу, неся свои воды в далёкую даль.
Вода была тёмная, глубокая, но на поверхности, в лунном свете, она казалась серебряной. И Светка, глядя на эту воду, подумала о том, что жизнь — она как река. Течёт, петляет, обходит камни, но в конце концов выносит туда, где тихо, где дом, где любовь. Четыре года она ждала. И дождалась.
В избе зажгли огни, и оттуда доносился смех Нюрки и Витьки, голос Пелагеи Никитичны, которая рассказывала что-то соседке, и глухой кашель Матвея.
Жизнь возвращалась в свои берега. Трудная, голодная, но жизнь. И в каждом доме теплилась надежда, что теперь всё будет хорошо.
Ваня вздохнул во сне, перевернулся, прижимая к себе лошадку. Егор провёл рукой по его светлым волосам.
— Спи, сынок, — сказал он. — Теперь я с вами.
Светка прижалась к нему, чувствуя, как ровно бьётся его сердце. Над тайгой вставала луна, и звёзды гасли одна за другой, уступая место новому дню. Дню, в который не надо было ждать. Дню, когда всё было — и всё было рядом.
. КОНЕЦ