Утром степь стояла мокрая, серебряная от росы, и пахла так, будто кто-то пролил огромный чан с мёдом и свежим хлебом. Уборка кончилась. Комбайны выстроились у ремонтной базы, как старые, заслуженные кони после долгой скачки. Кирьян намылился, побрился «опасной» бритвой, порезал подбородок, выругался, но виду не подал. Надел чистую рубаху и единственные свои брюки, не прожжённые...
Анфиса ждала у конторы. Увидев его, прищурилась, оглядела с ног до головы и одобрительно кивнула:
— Ничего. Бывало и хуже.
— Спасибо, утешила, — буркнул Кирьян, но внутри всё потеплело. Она сегодня была не узнать — вместо замасленной телогрейки простое ситцевое платье в мелкий горошек, волосы заплетены в косу, на ногах туфельки, которые она, видно, берегла для особого случая. Кирьян смотрел и не мог наглядеться. В поле он привык к её боевому, пыльному обличью, а тут перед ним стояла совсем другая женщина — лёгкая, светлая, и от этого дух захватывало ещё сильнее.
— Чего уставился? — Анфиса смутилась, одёрнула платье. — Поехали, пока отец с поля не вернулся.
Ехали на попутной — сначала на грузовике до райцентра, потом автобусом до деревни , где жили родители Анфисы. Кирьян всю дорогу молчал, покусывал травинку и смотрел в окно. Анфиса сидела рядом, и её спокойствие передавалось ему, но не до конца.
— Боишься? — спросила она, когда автобус выехал на просёлок.
— Не боюсь, — соврал он. — Волнуюсь.
— Отец у меня строгий, это правда, — она взяла его за руку, сплела пальцы. — Но он справедливый. И мать — добрая. Ты главное — не молчи. Расскажи, как работали, как хлеб спасали. Он это ценит.
— А если спросит про дом?
— Скажешь, как есть: построим. Я в тебя верю.
Деревня встретила их лаем собак и запахом дыма. Дом Анфисиных родителей стоял на краю, у самой речки, крепкий, с резными наличниками и большим подворьем. Кирьян прикинул: хозяин здесь живёт основательно, без дела день не проводит. Во дворе — корова, куры, поросёнок в загоне, дрова сложены поленницей, инструмент развешан по местам.
Мать Анфисы — Марья Петровна — вышла на крыльцо раньше, чем они успели постучать. Женщина невысокая, круглолицая, с быстрыми руками и цепким взглядом. Увидела дочь, всплеснула:
— Анфисушка! А я гляжу — идёт кто! А это кто ж с тобой? — Глаза уже скользнули по Кирьяну, оценили: чистый, ладный, но видно, что рабочий, не городской.
— Здравствуйте, Марья Петровна, — Кирьян шагнул вперёд, перехватывая инициативу. — Я — Кирьян. К вам по делу.
— По какому же делу? — Марья Петровна не удивилась, только бровь подняла.
— Свататься пришёл. — Сказал прямо, как отрезал.
Марья Петровна перевела взгляд на дочь, та кивнула, едва заметно, и мать вдруг расплылась в улыбке.
— Ну, проходите, дорогие. Только отец сейчас с пасеки вернётся, он у нас главный.
Дом внутри оказался чистым и светлым, пахло пирогами и травами. Марья Петровна суетилась у стола, выставляла варенье, молоко, хлеб, нарезала сало тонкими ломтиками. Анфиса помогала, а Кирьян сидел на лавке, чувствуя себя неловко в этой домашней тишине после полевого грохота. Но когда в дверях появился отец — Кузьма Ильич, — всякая неловкость разом испарилась.
Кузьма Ильич был кряжистый, загорелый до черноты, с руками в мозолях и взглядом, который, казалось, видел человека насквозь. Он с порога оглядел Кирьяна, потом Анфису, потом снова Кирьяна.
— Это кто? — спросил у дочери, хотя, видно, уже догадался.
— Отец, это Кирьян, — Анфиса подошла, встала рядом с ним. — Мы вместе работаем. Он комбайнёр. Мы... жениться хотим.
Кузьма Ильич молчал долго. Сел на табурет, достал кисет, начал крутить цигарку. Кирьян молчал тоже, понимая: сейчас не время для лишних слов.
— Комбайнёр, значит, — наконец сказал Кузьма Ильич, прикуривая. — И чего ж ты, комбайнёр, решил, что мою дочку заслужил?
— Работой, — ответил Кирьян. — Я её не обижу. Дом построю. Хозяйство заведу.
— Дом — это хорошо, — Кузьма Ильич выпустил дым. — А где жить-то будете? У тебя что, своё?
— Пока нет, — Кирьян не стал юлить. — Дом отцовский в соседнем селе, но он старый. Я новый поставлю. Лес есть, руки — тоже. До весны поставлю.
Кузьма Ильич переглянулся с женой. Марья Петровна мелко закивала, мол, хороший парень. Но отец не сдавался.
— А справишься? Не зазря говоришь?
— Отец! — вмешалась Анфиса. — Я с ним в поле была. Я знаю, какой он. Если он сказал — сделает.
— Ты помолчи, — Кузьма Ильич поднял руку, но без злости. — Я с тобой потом поговорю.
Он встал, подошёл к Кирьяну вплотную, посмотрел сверху вниз. Кирьян выдержал взгляд, хотя сердце колотилось как бешеное.
— Работу ты, слышал, сделал хорошую. Бригадир ваш Тихон мне звонил, хвалил. Говорит, последний гектар под дождём взяли, комбайн не бросили. Это дело. — Он помолчал, затянулся. — Но ты мне вот что скажи: ты её любишь?
— Люблю, — сказал Кирьян, и слово это прозвучало тяжело, как ком земли, брошенный на лопату.
— И она тебя?
— Сами спросите.
Кузьма Ильич повернулся к дочери. Анфиса смотрела прямо, не отводя глаз.
— Люблю, папа. И замуж за него пойду. С благословением или без.
— Ишь ты, — Кузьма Ильич усмехнулся, и в этой усмешке впервые мелькнуло что-то тёплое. — Мать, гляди, какая боевая. Вся в меня.
Марья Петровна всплеснула руками:
— Так что ж ты тянешь, Кузьма? Человек с дороги, устал, небось, а ты с расспросами! Садитесь за стол!
Кузьма Ильич нехотя улыбнулся, хлопнул Кирьяна по плечу так, что тот едва устоял.
— Ладно, проходи. Поговорили. Будем знакомы, зять.
За столом Кирьян наконец расслабился. Ел пироги, пил домашний квас, слушал, как Марья Петровна рассказывает, что Анфиса в детстве была непоседой, лазила по деревьям, а Кузьма Ильич сокрушался, что дочка в мать характером пошла — упрямая. Анфиса краснела, толкала отца локтем, но было видно, как она рада. Кирьян смотрел на эту семью — спокойную, дружную, трудовую, — и чувствовал, что попал туда, где ему самое место.
Вечером, когда Марья Петровна убрала со стола, Кузьма Ильич достал из шкафа початую бутылку самогона, разлил по гранёным стаканам.
— Ну, за молодых, — сказал, поднимая свой. — Только уговор, Кирьян: если обидишь — я тебя из-под земли достану. Понял?
— Понял, — серьёзно ответил Кирьян. — Не обижу.
Выпили. Кирьян закусил хлебом с солью, и вдруг почувствовал, что усталость трёх недель навалилась на него, но это была не та изматывающая, злая усталость, а добрая, домашняя. Анфиса заметила, тихонько коснулась его руки под столом.
— Устал?
— Нормально.
— Пойдём, я тебе место покажу. Переночуешь у нас.
Она вывела его в сени, где была отгорожена чистая комнатка для гостей. Кирьян сел на кровать, стянул сапоги, и Анфиса вдруг опустилась рядом, положила голову ему на плечо.
— Ну вот, — сказала она тихо. — А ты боялся.
— Я не боялся, — он обнял её, прижал к себе. — Я просто... не знал, что так бывает. Чтобы всё — сразу.
— Бывает, — она подняла лицо, и в лунном свете, падавшем из окна, он увидел её глаза — спокойные, счастливые. — Мы же с тобой, Кирьян, не просто так встретились. Мы через всё прошли. Теперь — только вместе.
Он поцеловал её — легко, осторожно, потому что чувствовал, что если сейчас не остановится, то не сможет остановиться вовсе. Она поняла, отстранилась, улыбнулась:
— Спи. Завтра в сельсовет пойдём. Заявление напишем.
— А можно завтра? — он вдруг засомневался. — Может, подождать? Дом сначала...
— Не ждать, — она накрыла его ладонь своей. — Мы и так ждали. Всю страду. Хватит.
Она ушла, а он долго лежал в темноте, слушая, как за стеной переговариваются родители Анфисы, где-то лает собака, а на речке — тихо плещет вода. И думал о том, что завтра начнётся новая жизнь. И в этой жизни будет дом, поле, комбайн, а главное — она. Анфиса. Его штурвальная, его любовь, его судьба.
За окном взошла луна — большая, круглая, и Кирьян, глядя на неё, вдруг улыбнулся. Луна над скирдой. Луна над рекой. Луна над его новой жизнью. Какая разница? Главное, что она есть. И он есть. И они вместе.
***
Утром они подали заявление в сельсовет. Девушка-секретарь с любопытством поглядывала на них, заполняя бланки.
— Через месяц распишем, — сказала она. — Свадьбу будете играть?
— Будем, — ответил Кирьян.
Девушка улыбнулась...
Когда вышли на улицу, солнце стояло уже высоко, степь за рекой золотилась под лучами, и Кирьян почувствовал, что этот день — самый главный в его жизни. Даже важнее того, когда он впервые сел за штурвал комбайна.
— Анфиса, — сказал он, останавливаясь. — А давай мы сегодня же и распишемся? Зачем месяц ждать?
Она удивилась:
— Так нельзя же. По закону месяц.
— А мы попросим. Как передовиков. У нас же работа — в поле. Мы и так три недели не спали, а тут ещё месяц ждать. Я не выдержу.
Она рассмеялась, но в глазах заплясали озорные огоньки.
— Ты что, предлагаешь комсомольскую свадьбу? По блату?
— По любви, — поправил он. — Пойдём, попросим.
Вернулись в сельсовет. Девушка-секретарь сначала замахала руками: «Не положено», но Кирьян так смотрел, что она сдалась, позвонила в райком, что-то долго объясняла, потом повесила трубку и вздохнула.
— Ладно. Завтра, в десять. Будете первые.
Кирьян выдохнул. Анфиса, стоявшая рядом, молча сжала его руку. И он понял, что всё правильно. Ни к чему ждать. Жизнь — она не книга, её не перепишешь заново. Если нашел своё — бери и держи.
А вечером они снова стояли под луной — уже на другом берегу, там, где начиналось их поле, их будущее. Кирьян обнимал Анфису, и они смотрели, как луна плывёт над скирдами, над стернёй, над всем миром.
— Завтра, — сказала она тихо.
— Завтра, — повторил он. — Теперь навсегда.
Луна светила им, и казалось, что весь мир замер в ожидании этого завтра.
Продолжение следует ...