— Выйду за Егора Смирнова, — сказала Лида Круглова громко, так, чтобы слышали все, кто собрался в тот вечер на лавочке у клуба. — И он будет любить только меня. Одну меня.
Семнадцать лет ей исполнилось ровно неделю назад, и вся деревня уже который месяц не уставала смеяться над её упрямством. Никто тогда не знал, что пройдёт война, разлука, боль и годы ожидания — и эти слова станут пророческими.
— Выйду за Егора Смирнова, — сказала Лида Круглова громко, так, чтобы слышали все, кто собрался в тот вечер на лавочке у клуба. — И он будет любить только меня. Одну меня.
Семнадцать лет ей исполнилось ровно неделю назад, третьего июня тысяча девятьсот тридцать восьмого. Лето в тот год выдалось жаркое, даже по ночам не спадала духота, и молодёжь допоздна не расходилась по домам.
— Ох, Лидка, — засмеялась соседка Зинка, дочь председателя, поправляя выцветший ситцевый платок. — Ты бы сначала косу отрастила подлиннее, да в зеркало глянула. Егор-то вон на ком жениться собрался? На городской, образованной. Учительница скоро приедет новая, говорят, из самой Калуги.
Лида поджала губы. Коса у неё и правда была не ахти — жиденькая, русого цвета, вечно выбивалась из-под платка непослушными прядями. Лицо веснушками покрыто, руки в мозолях — не то что у тех городских, что на фотографиях в журналах. Но она знала что-то такое, чего другим было не понять.
— Пусть приезжает, — упрямо мотнула головой Лида. — А моё слово твёрдое.
Мать, Клавдия Степановна, услышав эти разговоры, только руками всплеснула. Дома, когда дочь вернулась, долго выговаривала при керосиновой лампе:
— Совесть имей, бесстыжая! На всю деревню позоришься. Он же тебя и за девку-то не считает, а ты — «выйду» да «выйду». Он, поди, старше тебя на четыре года, парню двадцать первый пошёл. Нешто таких, как ты, берут? Ему хозяйку в дом нужно, а не ветер в голове.
Отец, Степан Ильич, молчал, сидя у окна. Он вообще мало говорил, только курил самосад, закрученный в газетную бумагу, да поглядывал в темноту. В колхозе он с утра до ночи пропадал, конюхом работал, лошадей любил больше людей. А может, просто устал от жизни.
— Мам, — Лида обернулась от печки, где грела для отца чугунок с картошкой. — А ты почему за папку выходила?
Клавдия Степановна замерла на мгновение, потом продолжила месить тесто для завтрашних лепёшек.
— По любви, — глухо ответила она.
— А он?
— А что он? — мать резко повернулась, вытирая руки о фартук. — Женился — и ладно. Не бей, не гонит, в дом приносит. Какая ещё любовь? Ты, Лида, фильмов насмотрелась. Жизнь — она не кино. Жизнь — она вон, в навозе да в работе. Выкрутишься как-нибудь.
Но Лида не хотела «выкручиваться». Она хотела, как в тех книжках, что давала ей почитать библиотекарша тётя Рая. Чтобы сердце замирало, чтобы ждали, чтобы через годы и расстояния. И чтобы он — Егор.
Егор Смирнов жил через три дома от Кругловых. Семья у них была крепкая, работящая. Отец Егора, Пётр Кузьмич, плотничал, мать, Анна Петровна, по хозяйству управлялась лучше всех в деревне. Держали корову, кур, огород — всё как положено. И Егор в отца пошёл: высокий, плечистый, с твёрдым взглядом серых глаз и руками, которые любую работу делали споро и ладно. На танцах в клубе вокруг него всегда девки крутились, но Егор никому предпочтения не отдавал. Работал в колхозе трактористом — первая по тем временам профессия.
Лида его запомнила с детства. Как сейчас видит: ей лет восемь, она с ребятишками в лапту играет, мяч в крапиву улетел. Она босая, а лезть боязно — крапива высоченная, по пояс. А он, двенадцатилетний пацан, подошёл, раздвинул палкой заросли, достал мяч и подал, даже не обжегшись. И улыбнулся: «Держи, мелкая». С тех пор и застряло.
А теперь она не мелкая. Теперь она — бригадир на посадке, между прочим. Стахановка, хоть и не писала об этом в газетах. Норму перевыполняла всегда, за что её уважали, хоть и посмеивались над её упрямством.
В то лето, когда Егору объявили, что пришла повестка в армию, деревня взбудоражилась. Служить тогда полагалось два года. Егор собирался без особой радости, но и без страха — дело мужское. Анна Петровна, его мать, плакала по вечерам, перебирая его рубахи, зашивая, штопая.
И тут случилось то, чего никто не ожидал.
На проводы, которые гуляли всем селом в субботу вечером, Лида явилась с узелком.
— Это тебе, Егор, — сказала она, протягивая свёрток. — Сама вязала. Носки шерстяные, на зиму пригодятся.
В толпе захихикали. Зинка, конечно, громче всех.
Егор смутился. Стоял в новой сатиновой рубахе, хмельной от самогона, который подносили всем, и не знал, куда девать глаза. Но носки взял.
— Спасибо, Лид, — буркнул. — Не надо было.
— Надо, — отрезала она. — Ты там береги себя. Я ждать буду.
Гогот поднялся такой, что даже гармонист сбился. Егор махнул рукой, засмеялся неловко и пошёл к столу, где его уже зазывали выпить «на посошок».
Никто тогда не придал значения её словам. Мало ли что мелет дурочка деревенская. Проводы отгремели, Егор уехал. Жизнь в Дубровке потекла своим чередом. Вскоре пришло известие, что Егора оставили служить сверхсрочно, на Дальнем Востоке, в какой-то авиационной части. Письма матери писал, спрашивал про хозяйство. Про Лиду — ни слова.
А Лида работала. Работала так, что мужики диву давались. Бралась за любую тяжёлую работу, молчала, только губы сжимала в нитку. Дома, случалось, ругалась с матерью, когда та снова заводила речь о замужестве.
— Кончай дурить, оглянись! — кричала Клавдия Степановна. — Вон, Семён с маслозавода засматривается. Мужик серьёзный, не пьющий. Дом новый ставит. Чего тебе ещё?
— Не надо мне Семёна, — отвечала Лида, глядя в окно на дорогу, убегающую за околицу.
— А Егора, значит, надо? Да он про тебя и думать забыл! У него там, поди, в военном городке, девки какие — форма, погоны. А ты здесь с навозом.
— Пусть, — шептала Лида, и в её глазах появлялось такое упрямство, что мать отступала.
Прошёл год, потом второй. Начался сороковой. Егор написал матери, что, возможно, скоро демобилизуется. Анна Петровна, иссохшая от одиночества — Пётр Кузьмич умер от воспаления лёгких прошлой зимой — воспряла духом. И вот тогда Лида сделала второй шаг.
Она пришла к Анне Петровне сама.
В избе Смирновых пахло сушёными яблоками и ещё чем-то горьковатым, травяным. Анна Петровна, женщина лет пятидесяти, но выглядевшая старше из-за морщин и седины, стояла у печи и мешала чугунок с похлёбкой. Увидев Лиду, удивилась.
— Ты чего, Лида? Случилось что?
— Анна Петровна, — выдохнула Лида, переступая порог. — Я вам помогать пришла. По хозяйству. Вы одна, вам тяжело.
— С чего бы это? — насторожилась та. — Мать прислала?
— Нет, сама. — Лида подошла, взяла ухват из рук женщины. — Садитесь, отдохните. Я всё сделаю. И корову подою, и дров наколю. Не смотрите, что девка. Я сильная.
Анна Петровна хотела возразить, но что-то остановило. Может быть, тоска, что поселилась в доме после смерти мужа. Может, усталость. А может, взгляд этой странной девчонки — не наглый, а отчаянный.
— Ты это... из-за Егора? — тихо спросила она.
Лида опустила глаза, потом подняла.
— И из-за него тоже. Но вам же помощь нужна. А мне... мне всё равно делать нечего. Вечера длинные.
Так и повелось. Каждый вечер после работы в колхозе Лида шла к Смирновым. Топила баню по субботам, стирала, чинила забор, полола грядки. Анна Петровна сначала стеснялась, пыталась отблагодарить — то пирожок с капустой сунет, то платок старенький. Но Лида отказывалась.
— Я не за плату, — говорила она.
В деревне, конечно, языки зачесались пуще прежнего. «Присуха, — шептались бабы у колодца. — Околдовала парня, хоть и за тридевять земель. Матери в дом втёрлась. Расчётливая какая!»
Мать Лиды, Клавдия Степановна, пробовала запрещать. Скандалила, даже заперла однажды дочь в чулане. Но Лида просидела там до утра, не проронив ни звука, а утром, когда мать открыла, сказала только:
— Всё равно пойду. Хоть убей.
Степан Ильич, отец, впервые за много лет вмешался. Отодвинул жену от порога и буркнул:
— Оставь. Её жизнь.
Зимой сорок первого Анна Петровна слегла. То ли сердце прихватило, то ли нервы. Лежала пластом на кровати, смотрела в потолок и не могла встать. Врача в деревне не было, фельдшер из соседнего села приезжал раз в неделю, выписывал какие-то капли, но легче не становилось.
Лида переселилась к Смирновым совсем. Матери сказала коротко:
— Там человек один. Помирает. А я могу помочь.
Клавдия Степановна махнула рукой — пропади всё пропадом.
Лида поила Анну Петровну травяными отварами, меняла бельё, кормила с ложечки, рассказывала новости, читала вслух старые журналы, что хранились в сундуке. По ночам сидела рядом, поправляла подушку, смачивала губы водой.
Однажды ночью Анна Петровна очнулась от забытья и долго смотрела на склонённую голову Лиды, задремавшей на табуретке. В печи догорали дрова, по стенам прыгали тени. И что-то дрогнуло в сердце женщины, ожесточившемся после смерти мужа и долгой разлуки с сыном.
— Лида, — позвала она тихо.
— Что, Анна Петровна? Водички?
— Нет. Ты... ты зачем это всё? Ведь невесткой тебе не быть. Егор как вернётся — женится на ком-нибудь. Он же упёртый, как баран.
Лида долго молчала. Потом подняла глаза, и в них стояли слёзы, которые она так долго прятала.
— А мне, может, и не надо, чтоб невесткой. Мне бы... лишь бы он живой был. И вы живите. Я ведь не замуж к нему собираюсь, Анна Петровна. Я — к вам.
И тут Анна Петровна заплакала. Впервые за много месяцев.
Утром ей стало легче. Она даже встала и прошлась по избе, держась за стену. А через неделю Егору ушло письмо, написанное незнакомым почерком. Лида выводила буквы старательно, высунув язык от усердия:
«Егор, мама твоя болела сильно, но сейчас лучше. Не волнуйся. Я за ней смотрю. Ты там береги себя. Лида».
Ответ пришёл через месяц. Короткий, казённый. Только в конце приписка: «Матери спасибо. И тебе тоже. Егор».
Это «и тебе тоже» Лида перечитывала сто раз. Хранила листок под подушкой, пока он не истёрся на сгибах.
А потом было двадцать второе июня тысяча девятьсот сорок первого года.
В тот день Лида полола картошку на огороде у Смирновых. Солнце пекло немилосердно, земля потрескалась от засухи. Анна Петровна сидела в тени под навесом, перебирала прошлогоднюю фасоль. По радио передавали музыку, потом какой-то концерт.
Вдруг музыка оборвалась. Раздался щелчок, и голос диктора — Лида потом всю жизнь помнила этот голос — заговорил не как обычно, а торжественно и страшно:
«...без объявления войны германские войска напали на нашу страну...»
Анна Петровна выронила фасоль. Лида замерла с тяпкой в руках, не в силах пошевелиться. Где-то далеко, за лесом, словно гром прокатился — или почудилось?
Егор был на Дальнем Востоке. Оттуда до войны — тысячи вёрст. Но Лида почему-то сразу поняла: теперь всё будет по-другому. И её ожидание, которое казалось таким долгим, только начиналось.
Анна Петровна перекрестилась, глядя на восток, где в синем небе неподвижно висело злое полуденное солнце.
— Господи, спаси и сохрани, — прошептала она.
Лида подошла, села рядом на лавку, взяла её за руку. Ладонь у старухи была сухая, горячая.
— Вернётся, — сказала Лида твёрдо. — Я знаю. Вернётся.
И в это июньское утро, когда война только вползла в их жизнь, никто не мог знать, сколько ждать, кто вернётся, а кто ляжет в чужую землю. Но одно было ясно: отныне счёт времени пойдёт на другие мерки.
Через три дня пришла повестка Егору. Из военкомата сообщили, что его часть перебрасывают на Западный фронт. Анна Петровна держалась, только губы дрожали. Лида собирала посылку — носки, сухари, кисет с махоркой, письмо, которое написала ночью при свете коптилки. В том письме было всего несколько строк: «Жди меня, и я вернусь. Только очень жди». Не она придумала эти слова, они сами легли на бумагу.
Через месяц от Егора пришло первое письмо с дороги. Он писал, что эшелон движется медленно, что кругом разрушенные станции, что видел сгоревший поезд с ранеными. И в конце, словно через силу, несколько слов, перечеркнувших всё:
«Мама, если что — держись. Лиде привет. Я, может, скоро напишу».
«Лиде привет». Два слова. Но для неё это было больше, чем все прежние насмешки и равнодушие. Значит, помнит. Значит, не зря она здесь, в этой избе, ночами не спит, стирает, штопает, ухаживает за его матерью.
Война только начиналась. И никто ещё не знал, сколько писем сойдёт с ума от похоронок, сколько слёз прольётся, сколько судеб переломается навсегда. Но в маленькой деревне Дубровка, в доме Смирновых, жила надежда. И звали её — Лида.
***
Осень сорок первого года выдалась холодная и тревожная. Немцы подступали к Москве, и даже в глубоком тылу, за сотни вёрст от линии фронта, это чувствовалось. По ночам небо на западе иногда окрашивалось багровыми отсветами — то ли пожары, то ли просто игра воображения. По деревне поползли слухи: одни говорили, что врага остановили, другие — что отступают наши, третьи шептались, что Москву вот-вот сдадут.
В Дубровке остались почти одни бабы, старики да дети. Мужиков забрали всех, от семнадцати до пятидесяти. Поля теперь обрабатывали женщины, впрягаясь в плуги вместо лошадей — лошадей тоже забрали для армии. Лида работала за троих. Утром бежала в колхоз, вечером — к Анне Петровне, а ночью при свете коптилки вязала носки и варежки для фронта. Руки её, вечно в цыпках и мозолях, уже не чувствовали боли.
Письма от Егора приходили редко. В октябре пришло сразу два — одно за другим, видно, задержались где-то на почте. Писал он скупо, как и прежде, но между строк читалось такое, от чего у Лиды холодело внутри. Он был под Москвой, где-то под Волоколамском. Описывал, как роют окопы, как мёрзнут в шинелях, как бомбят каждый день.
«Мама, ты береги себя. Лиде спасибо за посылки. Варежки очень греют, спасибо ей. Я, может, скоро в госпиталь попаду, если повезёт. Тут такое творится, что не приведи Господь».
Лида перечитывала эти строки до дыр. «Если повезёт — в госпиталь» — это значило, если ранят. И она молилась, чтобы его ранили. Чтобы хоть так, но вытащили с передовой. Чтобы остался жив.
Анна Петровна сдала сильно за эти месяцы. Почти ослепла от слёз, ходила сгорбившись, всё прислушивалась к каждому стуку в дверь — не почтальон ли? Но почтальон, тётка Нюра, обходила их дом стороной. Пока обходила.
В середине ноября, когда выпал первый снег и ударили морозы, в Дубровку пришло известие, от которого у Лиды подкосились ноги.
Она возвращалась с фермы, тащила вёдра с пойлом для телят, когда увидела толпу у правления колхоза. Бабы стояли молча, и в этой тишине было что-то страшное. Лида поставила вёдра, подошла ближе и увидела тётку Нюру — та держала в руках серый казённый конверт и плакала навзрыд, размазывая слёзы по морщинистым щекам.
— Кому? — спросила Лида, чувствуя, как ледяной ком подкатывает к горлу.
Никто не ответил. Только Зинка, осунувшаяся, постаревшая — её мужа тоже забрали в первые дни — кивнула в сторону дома Смирновых.
— Лидка, ты это... держись. Анне Петровне передать надо.
Лида не помнила, как бежала. Вёдра бросила прямо посреди улицы. Ноги вязли в снегу, валенки промокли, но она не чувствовала холода. Влетела в избу без стука, остановилась на пороге, хватая ртом воздух.
Анна Петровна сидела за столом, перед ней стояла кружка с водой. Женщина смотрела в одну точку и не мигала. На столе лежал тот самый конверт — треугольником, не казённый, а обычный солдатский. Лида сразу поняла: письмо. От Егора.
— Что? — выдохнула она.
Анна Петровна медленно перевела на неё взгляд. Губы её шевельнулись, но звук не шёл. Тогда она протянула руку и пододвинула письмо к Лиде.
Лида схватила листок, развернула дрожащими пальцами. Почерк был Егора, но строчки прыгали, словно писавший был нетвёрд в руке или писал в темноте.
«Мама, пишу из госпиталя. Ранен я, но не тяжело. Осколком в ногу и в плечо. Лежу в тыловом госпитале, в городе Горьком. Кормят хорошо, сестрички заботливые. Ты не плачь, я скоро поправлюсь. Может, даже домой отпустят на поправку, если повезёт. А не отпустят — снова на фронт. Ты, мама, живи и жди. Лиде скажи, что я её варежки потерял где-то под Москвой, когда полз. Пусть новые свяжет. Шучу. Не надо новых, ей и так тяжело. Я тут подумал... напишу потом. Целую. Егор».
Лида перечитала письмо три раза, прежде чем до неё дошёл смысл. Ранен. Но живой. В госпитале. В Горьком. Это же недалеко, всего ничего — поездом, если прямой идёт, может, сутки.
— Анна Петровна, — Лида опустилась на колени перед старухой, взяла её холодные руки в свои. — Он жив. Слышите? Жив! В госпитале. Выздоровеет.
Анна Петровна моргнула, и слёзы наконец потекли по её щекам.
— Лида, — прошептала она. — А что, если... если он не дописал? Если хуже, чем пишет?
— Написал бы, если б хуже, — твёрдо сказала Лида. — Он такой. Не стал бы врать. Поправляется.
Сама она в это верила с трудом. Знала, что мужики часто приуменьшают, чтобы родных не тревожить. Но гнала от себя дурные мысли. Живой — и ладно.
В ту ночь они не спали. Сидели при свете коптилки, строили планы. Лида вдруг сказала:
— А поеду я к нему.
Анна Петровна испугалась:
— Куда? В Горький? Да как ты поедешь? Война, поезда военные идут, билетов нет, документы нужны. Да и не пустят в госпиталь — ты ему кто? Не жена, не сестра.
— А я скажу — невеста, — упрямо мотнула головой Лида. — Скажу — помолвлены давно, ещё до войны. Документов нет, а слова есть. Может, пропустят. Я всё равно поеду.
Утром она пошла к председателю колхоза, дяде Грише — единственному мужчине в руководстве, комиссованному по ранению ещё с финской. Он выслушал, покрутил ус, почесал затылок.
— С ума сошла, девка? Кому ты там нужна? Война идёт, а она — жениха навещать. Работать кто будет?
— Я отработаю, дядя Гриша, — Лида смотрела прямо, не отводя глаз. — Всё, что пропущу, потом за троих наверстаю. А если он там помрёт, а я не попрощаюсь — мне потом всю жизнь с этим жить. Не по-человечески это.
Председатель сдался. Выписал бумагу — не то командировку, не то справку, что Лида Круглова направляется в город Горький для посещения раненого бойца Смирнова Е.П., уроженца деревни Дубровка. Печать поставил, хоть и сам не знал, имеет ли право.
— Езжай, — махнул рукой. — Только назад возвращайся. Без тебя тут пропадём.
Дорога заняла трое суток. Поезда шли медленно, подолгу стояли на разъездах, пропуская военные эшелоны. Лида сидела на узлах в тамбуре, потому что в вагонах было не протолкнуться — везли раненых, эвакуированных, какие-то станки, ящики с патронами. На одной станции налёт был, еле успели выскочить и залечь в кювет. Лида лежала лицом в мёрзлую землю, слушала, как воют бомбы, и думала: «Вот она, война. Не на картинке».
В Горьком она нашла госпиталь к вечеру третьего дня. Это была бывшая школа, трёхэтажное здание с выбитыми стёклами, заклеенными крест-накрест бумажными полосами. У входа толпились санитарные машины, курили раненые в больничных пижамах поверх шинелей, бродили женщины с узелками — такие же, как она, искали своих.
Вахтёрша внизу, грузная тётка в белом халате поверх ватника, долго не хотела пускать. Бумагу Лидину вертела так и этак, хмыкала.
— Смирнов? Сейчас посмотрим. В какой палате? Не знаешь? А я откуда знаю? Раненых много, всех не упомнишь. Иди, спроси у сестры-хозяйки на втором.
Лида поднялась на второй этаж. Коридор был заставлен койками, на них лежали, сидели, стонали, курили в форточку мужчины в гимнастёрках и нижнем белье. Запах стоял тяжёлый — йод, кровь, табак, человеческое тело.
Сестра-хозяйка, молодая девушка с усталыми глазами, посмотрела список и кивнула:
— Есть такой. Смирнов Егор Петрович. Из Москвы привезли, тяжёлый. Третья палата, койка шесть. Только тихо. У него температура, может, спит.
Лида вошла в палату — бывший класс, на стене висела чёрная доска, на подоконниках — матрасы вместо стёкол. Вдоль стен стояли койки, на них — люди. У окна, ближе к двери, она увидела Егора.
Она его сразу узнала, хотя он изменился до неузнаваемости. Исхудал так, что скулы торчали, глаза провалились, оброс щетиной. Лежал с закрытыми глазами, дышал тяжело, с хрипом. Левая рука забинтована по локоть, правая — поверх одеяла. Губы потрескались, обметало.
Лида подошла, села на табурет, который стоял рядом. Осторожно взяла его руку — горячая, сухая. Он вздрогнул, открыл глаза. Долго смотрел, не узнавая. Потом моргнул раз, другой.
— Лида? — голос сиплый, чужой. — Ты... ты как здесь?
— Приехала, — она старалась говорить спокойно, но губы дрожали. — Мать твоя велела проведать. Да и сама... соскучилась.
Он смотрел на неё, и что-то менялось в его взгляде. Раньше он смотрел на неё как на назойливую девчонку — снисходительно, с лёгкой насмешкой. Теперь в глазах было другое — удивление, растерянность и что-то ещё, чему она не смела дать имя.
— С ума сошла, — выдохнул он. — Война, бомбёжки, а ты через полстраны... зачем?
— Затем, — сказала Лида, сжимая его пальцы. — Что ты тут один. И мать твоя одна. А я обещала тебя ждать. Помнишь?
Он помнил. Он всё помнил — и те проводы, когда она вручила ему носки под смех всей деревни, и письма, которые писал ей коротко, лишь бы отвязаться, и как потом, в окопах под Москвой, когда замёрзшие руки уже не слушались, он доставал её варежки и думал: «Дурочка, чего ты ко мне привязалась?» А потом, когда полз по снегу под пулями, когда осколок вошёл в плечо и ногу, когда тащил на себе раненого товарища, а потом лежал в грязи и ждал санитаров — он вдруг понял, что думает о ней. О её упрямых глазах, о веснушках на носу, о том, как она говорила: «Выйду за Егора Смирнова».
— Лида, — сказал он тихо. — Я ведь... я ведь тебя тогда не замечал совсем. Прости.
— А я не за тем пришла, чтоб ты замечал, — ответила она. — Я пришла, чтоб ты выздоравливал. А там видно будет.
Она просидела с ним до вечера. Кормила с ложки бульоном, который принесла сестра, поправляла подушку, рассказывала деревенские новости. Про то, как Зинка овдовела — похоронка пришла на мужа, как Степан Ильич, её отец, на лошадях в лес ездит, дрова для школы заготавливает, как Анна Петровна окрепла после его письма и даже в огороде стала копаться.
Егор слушал и не узнавал себя. Рядом с этой девушкой, такой простой, такой домашней, отступала боль, отступал страх, отступала сама война. Он смотрел на её руки — красные, обветренные, с въевшейся землёй под ногтями — и думал: «А ведь она здесь, в госпитале, чужие постели, наверное, перестилает, за другими ранеными ухаживает. И всё ради меня».
— Лида, — позвал он, когда она собралась уходить — ночевать надо было где-то, вахтёрша пустила в подвал, к таким же приезжим. — Ты завтра... придёшь?
Она обернулась в дверях. В полутьме коридора лицо её казалось светлым пятном.
— А ты думал, нет? Завтра приду. И послезавтра. Пока не выпишут.
Она прожила в Горьком десять дней. Ночевала в подвале, на нарах, вместе с другими женщинами — жёнами, матерями, сёстрами. Днём пропадала в госпитале: мыла полы, помогала сестрам перевязывать, стирала бинты, кормила тех, кто сам не мог. И каждый час, каждую свободную минуту сидела с Егором.
Они говорили. Впервые в жизни они так много говорили. Егор рассказывал про войну, про то, как отступали, как горели деревни, как гибли товарищи. Он рассказывал, а она слушала и не перебивала, только иногда гладила его руку, и от этого прикосновения ему становилось легче.
Однажды ночью, когда она уже ушла в подвал, он лежал и смотрел в потолок, расписанный довоенными таблицами по химии, и вдруг понял: а ведь она единственная, кто приехал. Мать не смогла — старая, больная, да и как бы она добралась? А больше никого. Друзья, товарищи — все на фронте, все там, под Москвой, или уже лежат в мёрзлой земле. А эта, смешная, упрямая, с веснушками на носу, — она здесь.
На одиннадцатый день Егора выписали. Не на фронт — домой, на поправку, на две недели. Ранение оказалось серьёзнее, чем думали сначала, осколок задел кость, нужно было долечиваться.
Они ехали в одном поезде. Сидели в теплушке, прижавшись друг к другу, укрывшись одним тулупом, который дала сердобольная сестра. За окнами мела позёмка, стучали колёса, где-то далеко ухали пушки.
— Лида, — сказал Егор, когда она задремала у него на плече. — Ты спишь?
— Нет, — ответила она, не открывая глаз.
— Я тебе вот что скажу. Ты только не смейся. Я там, под Москвой, в окопах, всё думал: вот вернусь — и женюсь. На ком — не знал. А теперь знаю.
Она открыла глаза. В темноте теплушки его лица почти не было видно, только белки глаз блестели.
— На ком? — спросила она шёпотом.
Он усмехнулся, обнял её крепче.
— Дурочка. На тебе, конечно.
Лида молчала долго. Поезд стучал колёсами, где-то заплакал ребёнок, заругалась баба. А она молчала, и Егор уже испугался — не обидел ли, не рано ли.
— Ты чего молчишь? — спросил он.
— Я не молчу, — ответила она, и голос её дрогнул. — Я просто... я восемнадцать лет этого ждала. С семнадцати. Ты посчитай: два года. А кажется — всю жизнь.
Он наклонился и поцеловал её в висок. Впервые.
— Спасибо, Лида, — сказал он. — Что приехала. Что ждала. Что не бросила мать. Я ведь тогда, до войны, ничего не понимал. Дурной был.
— А теперь? — спросила она, поднимая на него глаза.
— А теперь понимаю. Теперь я всё понимаю.
Они въезжали в Дубровку утром. Солнце вставало над лесом, снег искрился, дым из труб поднимался прямо в морозное небо. На станции их никто не встречал — не знали, что приедут. Но Лида знала: через полчаса они будут в избе у Анны Петровны, и та обольёт их слезами радости. А через две недели Егора снова заберут на фронт. Но это потом.
А сейчас он шёл рядом, прихрамывая, опираясь на палку, и она вела его под руку, как самого дорогого человека на свете.
И он таким и был.
***
Анна Петровна ждала их у окна. Всю ночь не спала — сердце чуяло. А утром, когда увидела на заснеженной улице две фигуры, одну — прихрамывающую, вторую — поддерживающую под руку, перекрестилась и замерла у порога, боясь поверить.
— Мама, — сказал Егор, переступая порог родной избы, и голос его сорвался.
Анна Петровна кинулась к нему, обхватила руками, прижала к себе и завыла в голос — громко, навзрыд, как по покойнику, только это были слёзы радости. Лида стояла в стороне, у двери, и смотрела на них, и в горле у неё стоял ком.
— Сынок... сыночек... — причитала Анна Петровна, гладя его по спине, по лицу, по забинтованной руке. — Живой... Господи, спасибо тебе, живой...
— Живой, мама, — Егор гладил её по седым волосам, сам еле сдерживаясь. — Живой. И не один.
Он обернулся к Лиде, протянул руку, подзывая. Она подошла, и Анна Петровна, взглянув на неё, вдруг поняла всё.
— Лида... доченька... — старуха схватила её за руку, притянула к себе, обняла сразу обоих. — Это ты его привезла? Ты?
— Она, мама, — сказал Егор. — Она в госпиталь ко мне приехала. За тысячи вёрст. Через войну. Если б не она, может, и не встал бы.
— Господь с тобой, — всплеснула руками Анна Петровна. — Что ж это... Лида, родная... А я тут сидела, не знала ничего. А она... одна... через всю страну...
— Всё хорошо, Анна Петровна, — Лида улыбнулась, вытирая непрошеные слёзы. — Главное — живой. Остальное переживём.
Две недели — это и много, и мало. Много, если считать каждый час, каждую минуту, проведённую вместе. Мало, если впереди война и неизвестность.
Егор быстро поправлялся. Рана на ноге заживала, плечо уже не так болело. Он ходил по деревне, заходил к соседям, помогал чем мог — дров наколоть, крышу подлатать. Бабы ахали, крестились, расспрашивали про фронт. Он рассказывал скупо, больше молчал. А по вечерам сидел с Лидой в избе, при свете коптилки, и они говорили, говорили без конца.
— Лид, а помнишь, как ты мне носки вязала? — спросил он однажды. — Все смеялись, а я тогда подумал: «Чудная девка». А носки те до сих пор целы, между прочим. Я их в вещмешке берегу.
— Целы? — удивилась она. — Ты ж писал, потерял под Москвой.
— Те потерял, а эти другие. Ты ж мне две пары связала, забыла? Первую я ещё до ранения носил, вторую в мешке держал. Они меня и грели, когда в окопах сидели.
Лида улыбнулась, опустила глаза.
— Я тебе ещё свяжу. Шерсти попрошу у тётки Нюры, у неё овцы есть.
— Не надо, — он взял её за руку. — Ты лучше себя береги. Вон как исхудала. Работаешь за троих, за матерью моей смотришь, да ещё и в госпитале помогала. Отдохни хоть немного.
— Успею отдохнуть, — ответила она. — После войны.
Анна Петровна, глядя на них, только вздыхать. Радовалась за сына, за Лиду, а сердце щемило: скоро опять разлука. И когда они заговорили о свадьбе, она и обрадовалась, и испугалась.
— Как же, сынок? — спросила она осторожно. — Время-то военное. Может, обождёте до победы?
— Нет, мама, — твёрдо сказал Егор. — Ждать больше не хочу. Мы и так два года друг друга искали. Пусть хоть несколько дней, но мужем и женой.
Лида молчала, но в глазах её светилось такое счастье, что Анна Петровна махнула рукой.
— Дело ваше. Только где ж сейчас свадьбу гулять? Муки нет, сахару нет, самогон весь ещё на проводы выпили. Да и народ не до гулянок.
— А мы без гулянок, — сказала Лида. — Распишемся в сельсовете, и всё. Главное — перед Богом и людьми.
Расписались они через три дня. В сельсовете, который помещался в бывшей барской усадьбе, за столом сидела сухонькая старушка — секретарь, заменявшая ушедшего на фронт председателя. Она долго вглядывалась в документы, потом в молодых, вздохнула и поставила печать.
— Счастья вам, дети, — сказала она. — Дожить бы до победы.
Вместо обручальных колец — Егор надел Лиде на палец простое колечко, которое когда-то принадлежало его бабке. Лида ему — ничего не могла дать, только поцеловала в щёку.
В избе Анны Петровны наскоро собрали стол. Пришёл отец Лиды, Степан Ильич, принёс бутыль мутного самогона, сваренного тайком из прошлогодней свёклы. Мать Лиды, Клавдия Степановна, сначала дулась, но потом размякла, обняла дочь, заплакала:
— Прости меня, дочка. Я думала, ты дуришь. А ты, выходит, умнее всех нас оказалась.
Зинка, вдова, принесла пирог с капустой — последнюю муку извела на него. Соседи подтянулись кто с чем. Посидели недолго, выпили за молодых, за победу, за тех, кто не вернётся. Егор сказал тост:
— За Лиду. За то, что дождалась. За то, что поверила. Я, может, и не стою её, но теперь уж не отпущу.
Лида сидела рядом, красная от смущения и счастья, и не верила, что всё это наяву. Вон он, Егор, рядом. Муж. Её муж.
Ночью, когда все разошлись и Анна Петровна ушла спать в чулан, они остались вдвоём в горнице. За окнами выла вьюга, в печи потрескивали дрова. Егор обнял Лиду, прижал к себе.
— Страшно мне, Лида, — признался он. — Не за себя — за тебя. Как ты тут без меня будешь? Война, голод, холод.
— А я не одна, — ответила она, прижимаясь к нему. — У меня теперь мама твоя — моя мама. И отец с матерью рядом. И работа. И надежда.
— Какая надежда?
— Что ты вернёшься. Что мы ещё поживём. Что война кончится.
Он помолчал, потом спросил тихо:
— А если... если не вернусь?
Она отстранилась, посмотрела ему в глаза.
— Не смей так говорить. Ты вернёшься. Я знаю. Я два года ждала, ещё сколько надо — подожду. Только ты живи.
Он поцеловал её — в губы, впервые по-настоящему, не в висок. И в этом поцелуе было всё: и боль разлуки, и радость встречи, и страх перед будущим, и надежда.
Дни летели быстро. Егор помогал по хозяйству, колол дрова, чинил сарай, залатал крышу. Лида работала в колхозе, но вечера принадлежали только им. Они ходили на лыжах в лес, сидели у замёрзшей реки, вспоминали детство.
— А помнишь, как ты мне мяч из крапивы достал? — спросила Лида однажды.
— Помню. Ты тогда маленькая была, босая.
— А я с тех пор и запомнила. Думала: вот вырасту и выйду за него замуж.
Егор рассмеялся:
— Ишь ты! А я и не знал. Думал, ты просто так, с бухты-барахты.
— Не просто так. Я всегда знала.
Он покачал головой, удивляясь. Какая она всё-таки необычная, его Лида. Упрямая, верная, сильная.
На тринадцатый день пришла повестка. Егор должен был явиться в военкомат через сутки. Весть эта обрушилась как снег на голову, хотя все ждали. Анна Петровна заплакала, уткнувшись в фартук. Лида стояла белая как мел, но держалась.
— Соберу тебя, — сказала она спокойно. — Сухарей насушила, носки новые связала, кисет с махоркой. Ещё сала кусок, Зинка дала.
Егор смотрел на неё и не мог наглядеться. Такая родная, такая близкая. И так больно было оставлять.
Ночью она не спала. Сидела рядом, гладила его по голове, по лицу, запоминала каждую чёрточку. Он тоже не спал, смотрел на неё в темноте, и сердце разрывалось.
— Лида, — прошептал он. — Ты пиши мне. Каждый день. Даже если не могу ответить — ты пиши. Мне твои письма как воздух.
— Буду, — пообещала она. — Каждый день.
— И маму береги. Она одна совсем.
— Сберегу.
— И себя береги. Ты теперь моя жена. Я за тебя отвечаю перед Богом.
Она улыбнулась сквозь слёзы:
— А я за тебя.
Утром он уходил. Провожали всей деревней. Анна Петровна повисла на нём, не могла оторвать. Лида стояла рядом, держала его за руку. Когда подошла очередь прощаться, она поцеловала его и сказала только одно слово:
— Вернись.
Он кивнул, запрыгнул в сани, которые должны были довезти его до станции. Сани тронулись, заскрипели полозья по снегу. Егор обернулся, помахал рукой. Лида смотрела ему вслед, и снежинки таяли на её щеках, смешиваясь со слезами.
Анна Петровна взяла её под руку, повела в избу.
— Пойдём, дочка. Теперь нам с тобой вместе ждать.
Письма от Егора пошли сразу, как только он добрался до места. Писал, что попал в ту же часть, что и до ранения, что командир встретил хорошо, что бойцы спрашивают про молодую жену. Писал, что скучает, что снится она ему каждую ночь. И каждое письмо заканчивал: «Жди, я вернусь».
Лида отвечала каждый день. Писала про деревню, про мать, про то, как корова отелилась, как Зинка получила письмо от брата с фронта, как Степан Ильич привёз из леса брёвна для новой школы. Писала про любовь, которой раньше не смела говорить, а теперь могла.
Анна Петровна постарела за эти месяцы. Ждала писем пуще Лиды, выбегала на улицу при каждом стуке, а когда приходила похоронка к соседям, запиралась в чулане и плакала. Лида её утешала, как могла.
— Жив он, мама. Я чувствую. Жив.
Весной сорок второго пришло письмо, от которого у Лиды похолодело внутри. Егор писал, что их часть перебрасывают под Сталинград. Что там тяжело, что немцы прут к Волге. И что он, возможно, долго не сможет писать.
«Ты не волнуйся, если писем долго не будет. Это не значит ничего плохого. Просто почта не ходит. Я тебя люблю. Жди».
Писем не было два месяца. Лида извелась вся, спать перестала, работать не могла. Анна Петровна слегла с сердцем. В деревне уже шептались: «Погиб Егор, видать. Не зря молчит».
Но Лида не верила. Каждое утро вставала затемно, шла на почту и спрашивала: «Нет ли письма из Сталинграда Смирнову Егору?» Почтальонша тётя Нюра только головой качала.
И вдруг в конце августа, когда уже начали опадать листья, пришло письмо. Не треугольником, а казённым конвертом. Лида, увидев его, чуть не упала. Руки дрожали, когда вскрывала.
«Уважаемая Смирнова Лидия Степановна! Ваш муж, красноармеец Смирнов Егор Петрович, проявив мужество и героизм в боях за Сталинград, был тяжело ранен и эвакуирован в госпиталь. В настоящее время находится на излечении. Адрес госпиталя: ...»
Дальше Лида не читала. Подхватилась, побежала домой, крича на бегу:
— Мама! Мама! Жив! Он жив!
Анна Петровна, услышав это, перекрестилась и заплакала. А Лида уже собирала узелок. Теперь она знала, куда ехать.
Продолжение в Главе 2 (Будет опубликовано сегодня в 17:00 по МСК)
Отдельно благодарю всех, кто поддерживает канал, спасибо Вам большое!
Рекомендую вам почитать также рассказ: