Госпиталь находился в Саратове. Лида добиралась туда почти неделю — поезда шли медленно, подолгу стояли на полустанках, пропуская составы с танками и орудиями. Она не знала, что увидит там, не знала, жив ли он вообще. Знала только одно: Егор её ждёт. Даже если не помнит, даже если не надеется — она должна успеть.
Госпиталь размещался в бывшем университетском корпусе — огромное серое здание с колоннами. Во дворе стояли санитарные машины, курили раненые, бродили женщины с узелками — такие же, как Лида. Она подошла к проходной, показала бумаги. Вахтёр, пожилой мужик с нашивкой о ранении, изучив документы, кивнул:
— Иди, милая. Третий этаж. Готовься к встрече — он у нас боевой, выкарабкался.
У Лиды сердце упало, но не от страха, а от надежды. Она взбежала по лестнице. На третьем этаже пахло хлоркой и лекарствами. Коридор был заставлен койками.
Сестра в замызганном халате, молодая, с усталыми глазами, выслушала её, сверилась со списком.
— Смирнов? Есть такой. После операции, в сознание пришёл только сегодня. Пятая палата, койка двенадцать. Он сильный, быстро идёт на поправку.
Лида вошла в палату — бывшую аудиторию с высокими потолками. Вдоль стен стояли койки. Она увидела Егора сразу. Он лежал у окна, замотанный бинтами так, что лица почти не видно. Левая рука в гипсе. Глаза закрыты, губы потрескались.
Лида подошла. Села на табурет, осторожно взяла его руку — горячую, сухую.
— Егор, — позвала она шёпотом. — Егорушка...
Минут через десять он открыл глаза. Долго смотрел на неё мутным взглядом, не узнавая. Потом моргнул, сфокусировался.
— Лида... — голос сиплый, еле слышный. — Ты? Опять?
— Я, — она сжала его пальцы. — Я приехала.
— Как... как ты узнала?
— Письмо пришло. Из госпиталя. Я знала, что ты справишься.
Он закрыл глаза, по щеке скатилась слеза.
— Я думал — всё. Там, под Сталинградом, такой ад был... Меня осколком, я упал... а потом наши пошли в атаку, я слышал «ура»... и очнулся уже здесь. Слышал, как медсестры говорили, что я живучий.
— Тихо, тихо, — Лида гладила его по руке. — Теперь я здесь.
Он открыл глаза, посмотрел на неё с такой надеждой, что у неё сердце разрывалось.
— Лида, я... я без ноги. Левую ниже колена отняли. Теперь я на протезе буду ходить.
Она замерла лишь на мгновение. Без ноги. Её Егор — без ноги. Но она смотрела на него и видела не культю под одеялом, а его глаза. Его глаза, полные воли к жизни.
— Дурак ты, Егор Смирнов, — сказала она тихо, но твёрдо. — Я тебя два с половиной года ждала. Я за матерью твоей ухаживала, когда она болела. Я в госпиталь к тебе через всю войну ехала. И ты думаешь, я сейчас расстроюсь из-за того, что у тебя ноги нет? Да какая разница! Ты живой, ты вернулся ко мне — вот что главное. На протезах люди и танцы танцуют, и в поле работают.
Он смотрел на неё, и в глазах его появлялось что-то новое. Не боль, не отчаяние — надежда.
— Лида... — выдохнул он. — Лидочка...
— Молчи, — она наклонилась и поцеловала его в лоб. — Я здесь. Я с тобой. И никуда не уйду. Понял?
Он кивнул, и по щекам его снова потекли слёзы. Сильный, гордый Егор плакал от облегчения. И Лида плакала вместе с ним, обнимая его.
Вошла сестра, хотела что-то сказать, но увидела их и вышла тихонько, прикрыв дверь.
Лида осталась в Саратове. Устроилась на ночлег в подвале госпиталя, вместе с другими такими же жёнами и матерями. Днём помогала сёстрам — мыла полы, меняла бельё, кормила тяжелораненых. А каждую свободную минуту сидела с Егором.
Он поправлялся уверенно. Рана заживала, рука постепенно слушалась. Приходили врачи, хвалили его за упорство. Лида слушала их разговоры и понимала: война для Егора кончилась. Начиналась новая жизнь.
— Домой, — шептал Егор, глядя в потолок. — Что я дома делать буду? С одной ногой?
— А ты не думай сейчас, — успокаивала Лида. — Выздоравливай. Дрова колоть и одной ногой можно, я тебя научу. Забор чинить. Да и в колхозе работа найдётся — грамотный человек везде нужен. Трактористом был, теперь будешь бригадиром наставлять молодых.
— Бригадиром, — усмехался он. — Я землю пахал, а теперь что?
— Время такое, Егор. Теперь ты будешь землю учить пахать. Опыт у тебя какой! Не пропадёшь.
В ноябре, когда выпал первый снег, Егора выписали. Дали направление домой, справки, документы, бумагу о ранении. Протез обещали сделать позже. Пока дали костыли.
Лида везла его домой. В поезде он смотрел в окно на заснеженные поля, на эшелоны с войсками, идущими на запад. Лида держала его за руку и чувствовала его спокойствие. Он знал, что дома его ждут.
На станции их никто не встречал — не знали. Лида поймала попутную подводу, мужик, старый, с бородой, подвёз до Дубровки. Егор сидел в санях, укутанный в тулуп, и смотрел на родные места.
Въехали в деревню. Всё те же избы, те же берёзы у дороги.
У дома Смирновых Лида спрыгнула, помогла Егору слезть. Он стоял на костылях, смотрел на родную избу.
Дверь распахнулась. На пороге стояла Анна Петровна. Увидела сына, увидела костыли, — и замерла.
— Мама, — сказал Егор. — Я вернулся. Живой.
Анна Петровна шагнула к нему, обхватила руками, прижала к себе. Это были слёзы радости. Великой радости, что сын дома.
Лида стояла рядом и плакала тоже. А вокруг уже собирались соседи, бабы крестились, вздыхали, утирали слёзы. Кто-то шепнул: «Господи, Егора привезли!» Кто-то ответил: «Живой, и слава Богу. Значит, будет у нас в деревне порядок».
Вечером в избе собрались все. Отец Лиды, Степан Ильич, пришёл с махоркой, долго смотрел на зятя, потом сказал:
— Ничего, Егор. Главное — живой. Нога — дело наживное. Протез сделают, ещё ходить будешь, дай срок. А мы поможем.
Клавдия Степановна, мать Лиды, принесла пирогов, обняла дочь.
— Молодец ты, Лидка, — сказала тихо. — Горжусь тобой. Настоящая жена.
Зинка, вдова, тоже пришла, посидела молча, потом сказала:
— Счастливая ты, Лида. Моего бы хоть калекой, да вернули. А его нет.
И все замолчали. Потому что война ещё шла, и каждый день приносил новые похоронки, но здесь, в этом доме, победила жизнь.
Ночью, когда все разошлись, Лида и Егор остались вдвоём. Он сидел на кровати, смотрел на неё, и в глазах его была такая благодарность.
— Лида, — сказал он. — Ты даже не представляешь, что ты для меня сделала.
— Я тебя ждала, — ответила она просто. — Я всегда тебя ждала. И дождалась.
— Теперь тебе со мной хлопот полон рот.
— С тобой, Егор, не хлопоты. С тобой — жизнь.
Он покачал головой, не веря своему счастью.
— Да я тебе обузой буду.
— Не смей так говорить, — она подошла, села рядом, взяла его за руку. — Ты мне не обуза. Ты мне — муж. Любимый. И мы всё преодолеем. Вместе.
Он притянул её к себе, обнял одной рукой. И они сидели так долго, слушая, как потрескивают дрова в печи, как тикают ходики на стене.
А за окнами была война. Но здесь, в этой избе, было тепло. Была любовь. Была надежда.
Зима сорок третьего выдалась лютая. Дров не хватало — мужиков в лесу не было, бабы сами валили лес. Лида тоже ходила в лес, оставляя Егора с матерью. Возвращалась затемно, но находила в себе силы улыбнуться мужу, погладить по голове, спросить, как прошёл день.
Егор маялся без дела. Он пробовал помогать по хозяйству — чинил упряжь, плёл лапти, даже научился колоть дрова сидя, приспособив чурбан. Выходило медленно, тяжело, но выходило. Анна Петровна смотрела на сына и радовалась его упорству.
— Мам, ты чего? — спросил он однажды, заметив её взгляд.
— Смотрю на тебя, сынок, — улыбалась она. — Радуюсь. Такой ты у меня крепкий. Не сломила тебя война.
— Не сломила, — соглашался Егор. — Мама, ты не переживай. Всё наладим.
В январе пришло письмо из областного протезного предприятия. Вызывали на примерку. Лида собралась ехать с ним, но Егор запротестовал:
— Сиди дома. Мать одна останется. Я сам доеду.
Он уехал на три дня. Вернулся уставший, но с деревянным протезом. Ходить на нём было трудно, нога натирала, но Егор упрямо тренировался каждый день. Сначала ходил по избе, держась за стены. Потом стал выходить во двор. Потом — до колодца и обратно. Лида смотрела на него и гордилась. Её Егор не сдавался.
В конце февраля случилось то, чего все боялись, но о чём старались не говорить. Пришла похоронка на отца Лиды, Степана Ильича. Он ушёл на фронт ещё осенью сорок первого, прошёл через многие бои, а теперь — погиб.
Клавдия Степановна, узнав эту весть, замерла на мгновение, а потом рухнула на пол без чувств. Лида кинулась к ней, подняла, уложила на лавку. Мать очнулась и заплакала.
— Степан... Стёпа... Да как же это...
Лида сидела рядом, обнимала мать, и слёзы текли по её щекам. Отец — молчаливый, работящий — ушёл навсегда.
Егор приковылял на костылях, сел рядом, обнял Лиду.
— Держись, — сказал тихо. — Я с тобой.
Она кивнула, уткнулась ему в плечо и плакала долго, пока не кончились слёзы.
Похоронить Степана Ильича было нечего — он погиб под Харьковом, где и остался лежать в братской могиле. Клавдия Степановна сходила в церковь, поставила свечку. Вернулась домой и словно окаменела. Ходила по дому, делала дела, но горе её было тихим.
Лида боялась за мать. Уговаривала перебраться к ним, но Клавдия Степановна отказалась:
— Не пойду. Тут каждая вещь — отец. Тут его руки всё делали.
Приходилось Лиде разрываться между двумя домами. Утром бежала к матери — проведать, накормить, помочь. Днём работала в колхозе. Вечером возвращалась к Егору и Анне Петровне. Спала по три-четыре часа, но держалась. Держалась, потому что знала: она теперь за всех. Её ждут и на неё надеются.
Весна сорок четвёртого пришла ранняя. Работы в колхозе прибавилось — пахота, сев. Лида теперь не просто работала — она возглавила женскую тракторную бригаду. Училась сама и учила других, ремонтировала старые трактора.
Егор тоже не сидел сложа руки. Освоившись с протезом, он взял на себя учёт — записывал выходы на работу, вёл табель. Но душа его просилась к земле.
Однажды он пришёл к председателю и сказал:
— Дай мне работу. Настоящую. Учёт — это не моё. Я тракторист, я землю люблю.
Председатель посмотрел на его протез, вздохнул:
— Егор, как ты на тракторе будешь?
— А я приспособлюсь, — упрямо сказал Егор. — Дай старый трактор, который на ремонте. Я его починю и переделаю под себя.
Председатель махнул рукой — делай, мол, что хочешь.
Егор пропадал в мастерской днями. Лида носила ему еду, сидела рядом, смотрела, как он возится с железками. И через месяц он пришёл к председателю снова:
— Готово. Пойдём покажу.
Старый колёсный трактор СТЗ, списанный было в утиль, стоял у мастерской. Егор подошёл, ловко забрался на сиденье, завёл мотор. Трактор затарахтел, но поехал. Егор сделал круг по двору, потом второй, потом остановился.
— Педаль я переделал, — пояснил он, слезая. — Теперь рукой управляю. Работать можно.
Дядя Гриша смотрел на него и качал головой:
— Ну, Егор, ну молодец. Ай да фронтовик! Давай, выходи завтра в поле.
Лида стояла рядом и сияла. Её Егор снова при деле.
Осенью того же года случилось ещё одно событие. Лида почувствовала себя плохо — тошнило по утрам, слабость. Она думала — устала. Но Анна Петровна, глядя на неё, вдруг спросила:
— Лида, а когда у тебя последний раз было?
Лида задумалась, посчитала и обмерла. Два месяца.
— Мама, — выдохнула она. — Вы думаете?
— Я не думаю, я знаю, — улыбнулась Анна Петровна. — Ты беременна, дочка.
Лида побежала к Егору. Он как раз вернулся с поля, уставший, чумазый. Она подлетела к нему, обняла.
— Егор... У нас будет ребёнок.
Он замер, не веря. Поставил кружку, отстранил её, заглянул в глаза.
— Правда?
— Правда.
Он вдруг подхватил её на руки, закружил по двору, забыв про протез, про боль, про всё на свете. Потом поставил, поцеловал.
— Лида... Спасибо тебе.
— За что? — удивилась она.
— За всё. За то, что ждала. За то, что верила. За то, что ребёнка мне родишь.
Они стояли посреди двора, обнявшись, и солнце клонилось к закату, и было в этом вечере что-то такое мирное, такое счастливое, что казалось — войны и нет вовсе.
Ребёнок родился в мае сорок пятого. Уже гремели салюты в Москве, уже подписали капитуляцию, уже возвращались домой первые демобилизованные. Лида рожала тяжело, но держалась.
— Сын, — сказала повитуха, показывая крохотный свёрток. — Богатырь.
Егор, который всё это время сидел под дверью, бледный, ворвался в комнату, упал на колени перед кроватью.
— Лида... Жива?
— Жива, — прошептала она. — И он жив. Сын у нас, Егор.
Егор взял ребёнка на руки, посмотрел на крохотное личико.
— Сын, — повторил он. — Спасибо тебе, Лида.
Назвали мальчика Петром — в честь деда, Петра Кузьмича, отца Егорова. Клавдия Степановна, увидев внука, впервые за два года улыбнулась. Анна Петровна и вовсе не отходила от колыбельки.
А война кончилась. Кончилась Победой. Но жизнь только начиналась.
Год 1946-й встретили в Дубровке с надеждой. Мужики понемногу возвращались. В колхозе засевали поля, ремонтировали технику, строили планы.
Егор работал на своём переделанном тракторе от зари до зари. Протез натёр ногу, но он не жаловался — только каждый вечер Лида смазывала культю и заматывала чистыми тряпицами. Рука тоже потихоньку разрабатывалась.
— Ничего, — говорил Егор. — Привыкну. Лишь бы работать.
А работы было много. В сорок шестом провели электричество. Лида, глядя на загоревшуюся лампочку, всплеснула руками:
— Господи, как в раю! Свет горит.
Петька, сын, рос крепышом. В год уже ходил, в два — говорил без умолку, в три — помогал отцу таскать мелкие детали для трактора. Егор души в нём не чаял. Брал с собой в поле, сажал на колени.
— Наш будет, — говорил он Лиде. — Тракторист.
— А может, лётчиком захочет? — улыбалась Лида.
— Лётчиком тоже хорошо. Но земля — она надёжней.
В сорок седьмом случилось несчастье — умерла Анна Петровна. Сердце не выдержало. Всю войну продержалась, а тут, когда всё наладилось, сдала. Егор сидел у её постели, держал за руку, а она смотрела на него и шептала:
— Сынок... живи счастливо... Лиду береги...
Похоронили Анну Петровну на деревенском кладбище. Егор стоял у могилы на костылях.
Лида обняла его:
— Мама теперь с нами. Всегда. Смотрит на нас.
Петька, трёхлетний, сорвал цветок — первый одуванчик — и положил на могилу. Егор глянул на сына и вдруг понял: жизнь продолжается. В этом мальчишке — и его кровь, и Лидина, и бабкина, и дедова.
Годы шли. В колхозе появились новые трактора — ДТ-54. Егор пересев на новый, долго привыкал, переделывал под себя педали, но упрямо добивался своего. Его бригада была лучшей в районе. Портрет Егора Смирнова висел на Доске почёта.
Лида тоже работала — бригадиром полеводческой бригады. Уважали её в деревне. Слово Лиды Смирновой значило не меньше, чем слово председателя.
Клавдия Степановна, мать Лиды, так и жила одна. Старенькая уже, но бодрая. Каждый день приходила к внуку, носила гостинцы. Петька её обожал.
— Баба Клава, а расскажи про войну, — просил он.
— Чего про неё рассказывать, — вздыхала старуха. — Ты лучше проси деда Егора, как он трактор переделывал. А я лучше пирожков испеку.
В пятьдесят третьем Петька пошёл в школу. Учился хорошо, особенно любил математику. Егор хотел, чтобы сын пошёл по его стопам, но Петька всё чаще заглядывался на небо.
— Пап, а самолёты высоко летают?
— Высоко, сынок.
— А можно на них до луны долететь?
— Пока нет. Но долетят, — улыбался Егор. — Может, ты и долетишь.
В пятьдесят пятом Петька закончил семь классов и объявил, что хочет поступать в лётное училище. Егор к тому времени уже привык к мысли, что сын выберет своё дело. Лида всплакнула, конечно, — как же, единственный сын, в такую даль. Но перечить не стала.
— Пусть едет, — сказала. — Его жизнь. Его выбор.
Петька уехал в Оренбург. Письма писал редко, но подробно. Училище нравилось, товарищи хорошие. Егор перечитывал эти письма по сто раз, показывал соседям.
В пятьдесят восьмом Петька окончил училище и получил распределение в Забайкалье. Лётчик-истребитель. Егор, когда узнал, чуть не заплакал — от гордости.
— Лётчик, — повторял он. — Сын — лётчик. А я тракторист без ноги. Ну надо же!
Лида смеялась:
— А ты думал? Вся страна теперь летает. А мы с тобой здесь, на земле. Тоже нужное дело.
В шестидесятые Дубровка разрослась. Построили новую школу, клуб. Молодёжь оставалась. Егор и Лида считались старейшими жителями. Война состарила их раньше времени, но счастье у них было. Своё, выстраданное.
Каждый вечер они сидели на крыльце, смотрели на закат. Егор курил самосад, Лида вязала — теперь уже внукам. Петька женился на лётчице. В шестьдесят первом родился внук, назвали Егором. В шестьдесят третьем — внучка, Анна, в честь прабабки.
— Смотри, Лида, — говорил Егор, — жизнь-то идёт. Мы с тобой уже бабка и дед.
— А помнишь, — отвечала она, — как я тебе носки вязала?
— Помню. Дурак был.
— Не дурак. Просто молодой.
Он брал её руку в свою — шершавую, мозолистую, с въевшейся навечно землёй. Целовал.
— Спасибо тебе, Лида. За всё спасибо.
— За что?
— За то, что ждала. За то, что верила. За то, что не бросила. За Петьку. За внуков. За жизнь.
Она молчала, улыбалась. Закат догорал над лесом. Но это был не пожар войны — это было мирное небо. То самое, за которое они воевали, ждали, теряли и находили.
В шестьдесят пятом, в мае, когда страна отмечала двадцатилетие Победы, в Дубровку приехали гости. Петька с женой и детьми, сослуживцы Егора — те немногие, кто выжил, — собрались в доме Смирновых.
Стол накрыли во дворе, под старой яблоней. Егор сидел во главе стола, при параде, с медалями на груди. Лида хлопотала у стола, села только когда все уговорили.
— Мам, иди к нам, — позвал Петька. — Ты же главная героиня сегодня.
— Я не героиня, — отмахнулась Лида. — Я просто ждала.
— Ждать — это тоже подвиг, — сказал один из сослуживцев Егора, седой старик. — Мы на фронте знали: если нас ждут, мы вернёмся.
Егор поднял кружку:
— За Лиду! За ту, что дождалась!
Все подхватили, зашумели. Лида покраснела, опустила глаза. А рядом крутились внуки — маленький Егорка и Анечка.
— Баб Лида, расскажи, как вы дедушку ждали, — попросила Аня.
Лида посмотрела на Егора. Он улыбнулся, кивнул.
— Садитесь, ребятки, — сказала она. — Слушайте. Давно это было. Я тогда молоденькая была...
И она рассказывала. Про проводы, про госпиталь, про Саратов, про возвращение. Про то, как она шла через всю страну, как верила, как ждала.
Внуки слушали, раскрыв рты. Взрослые молчали. А солнце клонилось к закату, золотило верхушки берёз.
Поздно вечером, когда гости разошлись, Егор и Лида сидели на крыльце одни.
— Лида, — сказал Егор. — А ты не жалеешь?
— О чём?
— Что за меня пошла. Жизнь тяжёлая. Война.
Она повернулась к нему, посмотрела в глаза.
— Слушай меня, Егор Смирнов. Я бы сто раз выбрала тебя. И тысячу. И с одной ногой, и с войной. Потому что ты — моя судьба. Я это знала с восьми лет, когда ты мне мяч из крапивы достал. И ни минуты не жалела.
Он обнял её — бережно, осторожно.
— Спасибо, Лида.
— Не за что. За любовь спасибо не говорят.
Они сидели на крыльце, прижавшись друг к другу, и смотрели в ночное небо. Где-то там, высоко, пролетел самолёт — может, с внуком Петькой за штурвалом. А здесь, на земле, цвела яблоня, пахло сеном, и жизнь продолжалась.
Много лет спустя, когда Дубровка почти опустела, на деревенском кладбище появились две могилы рядом. На одном памятнике было написано: «Смирнов Егор Петрович, участник Великой Отечественной войны». На другом: «Смирнова Лидия Степановна, верная жена и мать».
К ним часто приезжали люди. Сначала дети, потом внуки, потом правнуки. Привозили цветы, сидели на скамеечке, смотрели на бескрайние поля. И каждый раз кто-нибудь рассказывал историю — ту самую, про девчонку, которая сказала: «Выйду за Егора Смирнова».
Говорят, если долго смотреть на эти поля в ясный летний день, можно увидеть трактор. Старый, но упрямо идущий по борозде. А за рулём — мужчина с костылями, пристёгнутыми к сиденью. А рядом, на пригорке, стоит женщина с цветастым платком на плечах и машет ему рукой.
Жди меня, Лида. Жди.
Отдельно благодарю всех, кто поддерживает канал, спасибо Вам большое!
Рекомендую вам почитать также рассказ: