Часть 11. Глава 46
Решение было принято, но ночь перед отъездом выдалась для Клима Андреевича бессонной. Он ворочался на скрипучей койке, прислушиваясь к отдалённым раскатам канонады, которые то затихали, то возобновлялись с новой силой. Каждый такой звук отзывался в теле неприятной дрожью, напоминая о том дне, когда его собственная жизнь едва не оборвалась на разбитой дороге, ведущей в село Перворецкое. Тогда ему повезло – контузия, осколки, тяжелое ранение в печень, долгая реабилитация, но он выжил.
Врачи удивлялись, начальство оценило его возвращение в строй, как подвиг железной воли. Только сам Багрицкий знал, какой ценой на самом деле даётся ему это кажущееся спокойствие. Каждый выезд за пределы госпиталя, каждый звук, похожий на разрыв, заставлял сердце проваливаться в ледяную пропасть.
Но сейчас отступать было нельзя. Он сам загнал себя в ловушку собственным тщеславием. К тому же на кону стояло раскрытие возможного вражеского шпиона. Ради такого дела стоило рискнуть.
Утром, когда серый рассвет только начал пробиваться сквозь затянутое облаками небо, Клим Андреевич поднялся. Долго и тщательно брился, разглядывая в мутном осколке зеркала осунувшееся лицо с тёмными кругами под глазами. Потом, как и в прошлый раз, вытребовал у каптёрщика утюг и с маниакальной тщательностью выгладил камуфляжную форму, добиваясь идеальных стрелок на брюках. Это был своеобразный ритуал – когда форма сидела безупречно, он чувствовал себя защищённым, словно рыцарь, облачённый в доспехи. Правда, нынешние были не из стали, а из плотной ткани цвета хаки, но они придавали уверенности.
Валентина Парфёнова ждала следователя в палате. Она стояла у окна, за которым моросил мелкий, противный дождь: зима внезапно потеряла свои права, уступив неожиданно начавшейся весенней оттепели. За последние дни температура подскочила до 11 градусов тепла. Всё вокруг начало таять, земля наполняться влагой. Транспортам с передовой становилось все труднее добираться через распутицу.
Увидев подполковника, который возник в дверях, словно черт из табакерки, Валя невольно отметила про себя его безупречный внешний вид, который так разительно контрастировал с усталыми, затравленными глазами. «Нарядился, как на парад, фанфарон», – подумала она.
– Вы готовы, Валентина Алексеевна? – спросил Багрицкий, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо и уверенно.
– А куда я денусь, – пожала плечами Валя. – Сама предложила, сама и поеду. Только вы, товарищ подполковник, имейте в виду: назад дороги не будет. Если мы прямо сейчас развернёмся, вы навсегда останетесь для меня трусом, и никакого сотрудничества у нас с вами больше не получится.
Парфенова сказала это за тем, чтобы резко пресечь любую возможность для следователя сдать назад. Иначе говоря, взяла на слабо. Багрицкий дёрнулся, как от пощёчины. Эта девчонка смела разговаривать с ним таким тоном! Но возразить было нечего. Она права. Обратного пути нет.
– Я бы рекомендовал вам, товарищ старший сержант, вежливо общаться со старшим офицером, – проскрипел Багрицкий.
***
Машина ждала их у крыльца. Старенькая, видавшая виды «буханка» с потёртым брезентовым верхом. Водитель, молодой боец с равнодушным лицом, курил, опершись на капот. Увидев подполковника, он нехотя затушил сигарету и забрался за руль. О том, куда ехать, ему было сказано раньше, потому поехали молча. Валя устроилась сзади, среди ящиков с медикаментами и какого-то армейского имущества.
Багрицкий Поначалу хотел надеть на нее наручники один край, которых пристегнуть к железной скобе, приваренной к борту, но передумал. Решил, что если медсестра захочет по дороге выскочить, то это будет стопроцентным доказательством ее вины, а далеко уйти она все равно не успеет. Потому он сел спереди, рядом с водителем, но изредка поглядывал в зеркало заднего вида, так, для успокоения совести.
Сначала дорога шла по относительно приличному асфальту, но чем дальше они углублялись в прифронтовую зону, тем хуже становилось покрытие. Асфальт сменился разбитой бетонкой, бетонка – грунтовкой, а грунтовка – раскисшей от дождей колеёй, по которой «буханка» пробиралась с трудом, рыча мотором и буксуя на особо опасных участках.
За окном проплывали унылые пейзажи. Сожжённые деревни, где от домов остались лишь остовы печей да обгоревшие фруктовые сады. Поля, изрезанные воронками, похожими на оспины на лице земли. Изредка попадались блокпосты, где проверяли документы, и Багрицкий каждый раз с облегчением предъявлял своё удостоверение, радуясь возможности хотя бы на минуту остановиться и выйти из трясущейся машины.
– Долго ещё? – спросил он, когда они в очередной раз застряли в глубокой луже, и водитель, матерясь сквозь зубы, пытался вырулить на более твёрдый участок.
– До штаба полка? – переспросил водитель, не оборачиваясь. – Да часа полтора ещё, если не увязнем окончательно. А там уже как повезёт. Дороги тут – сами видите. После каждого дождя их развозит так, что только на танках проехать можно.
Багрицкий промолчал. Он смотрел в окно, за которым тянулись бесконечные поля, и думал о том, как же здесь всё неуютно, дико и страшно. В его кабинете, за кипами бумаг и телефонными звонками, все происходящее здесь казалось чем-то далёким и почти абстрактным. Но тут последствия боевых столкновений выглядели реально – в этой грязи, в этих воронках, в этих сожжённых домах и остовах сгоревшей вражеской техники, которая валялась то тут, то там, покрытая пятнами Ржавчины и копоти.
Штаб полка, в зоне ответственности которого погибла бригада Вали Парфеновой, и куда направлялся Клим Андреевич, размещался в подвале полуразрушенного дома культуры. Снаружи здание выглядело жутко – стены в пробоинах, крыша частично обрушилась, окна заколочены фанерой и заложены мешками с песком. Внутри пахло сыростью, плесенью, табаком и соляркой. По коридорам гуляли сквозняки, где-то капала вода, лампочки под потолком горели тусклым жёлтым светом, питаясь от переносного генератора, который тарахтел где-то в глубине подвала.
Багрицкий оставил Валю в коридоре, на обшарпанной деревянной скамейке, рядом с которой стоял автоматчик с усталым, безразличным лицом. Сам прошёл в кабинет командира.
Полковник Дронов сидел за столом, заваленным картами, документами и аппаратурой связи. Это был крепкий мужик лет сорока пяти с залысинами и тяжёлым, обветренным лицом человека, который провёл в этих условиях не один год. Глаза у него были усталые, но цепкие. Они, казалось, видели уже всё, что можно увидеть, и ничему не удивлялись.
– Здравия желаю. Подполковник Багрицкий, следователь по особо важным делам военного СК, – представился Клим Андреевич, протягивая удостоверение.
Дронов мельком взглянул на «корочку», кивнул на стул.
– Здравия желаю, присаживайтесь. Слушаю.
Багрицкий сел, положил ногу на ногу, принял непринуждённую позу, которая должна была демонстрировать его уверенность и значимость.
– Мне необходима машина и группа сопровождения, – начал он без предисловий. – Для выезда в серую зону, на место, где несколько недель назад была уничтожена медицинская «таблетка» эвакуационного взвода.
Дронов медленно поднял на него глаза. В них не было удивления – только тяжёлая, невысказанная усталость.
– Зачем?
– В рамках проводимых следственных мероприятий, – отчеканил Багрицкий. – Мне нужно, чтобы свидетельница, та медсестра, что выжила, указала точное место и обстоятельства случившегося.
Комполка откинулся на спинку стула, скрестил руки на груди.
– Товарищ подполковник, вы хоть представляете, что там сейчас? – спросил он глухо. – Это серая зона. Ничья земля. Там до сих пор работают вражеские дроны – и разведчики, и ударные. Местность простреливается из миномётов, крупнокалиберных пулемётов, снайперы работают. И вы хотите оказаться именно там? Давайте сделаем проще, отправим туда разведывательный дрон. Он все заснимет, а ваша свидетельница потом на мониторе все покажет.
– Меня это категорически не устраивает, – отрезал Багрицкий. – Я привык проводить расследование в рамках своих полномочий и так, как мне необходимо. Все это делается для установления истины.
– Истины? – Дронов усмехнулся, но усмешка вышла невесёлой. – Какой такой истины? В ту «таблетку» прилетел дрон. Все, кроме неё, погибли на месте. Она была контужена, попала к нацикам, её обменяли. Что тут расследовать?
– А вы очень хорошо осведомлены, – заметил Клим Андреевич.
– У меня разведчики молодцы.
– И тем не менее, товарищ полковник, у меня есть основания полагать, что в этой истории не всё так однозначно.
– Какие основания? – Дронов подался вперёд.
– Оперативная информация, – уклончиво ответил Багрицкий.
Комполка медленно покачал головой. В его глазах мелькнуло что-то похожее на жалость – к этому напыщенному штабному, который сейчас так уверенно разглагольствует здесь, в относительной безопасности подвала, и понятия не имеет, что его ждёт там, за ленточкой.
– Я не дам людей, – сказал он твёрдо. – Это безумие. И себя угробите, и свидетельницу, и моих парней. Не имею права посылать их под пули из-за вашей… оперативной информации.
Багрицкий почувствовал, как внутри закипает знакомая злость. Он встал, прошёлся по тесному помещению, потом резко остановился напротив Дронова.
– Товарищ полковник, – голос его зазвучал жёстко, с металлическими нотками. – Я не прошу. Я требую в рамках служебного расследования. Отказ в содействии военному следствию будет расценён как воспрепятствование правосудию. Это статья. Вы понимаете, чем это пахнет?
Комполка молчал, только желваки заходили на скулах.
– Я в любой момент могу позвонить куда следует, – продолжал давить Багрицкий, выхватывая из кармана смартфон и помахивая им перед лицом комполка. – И вам быстро объяснят, как нужно взаимодействовать со следственными органами. У меня там, – он ткнул пальцем в потолок, намекая на «верх», – связи, о которых вы даже не догадываетесь. Один звонок – и вы, товарищ полковник, очень быстро окажетесь не здесь, а где-нибудь в тылу, на должности начальника склада. И будете всю жизнь вспоминать, как не захотели помочь следователю по особо важным делам.
Дронов слушал эту тираду, и лицо его каменело. Он не боялся угроз. Он опасался другого – что этот самоуверенный балбес, прикрываясь погонами и удостоверением, действительно добьётся своего, и тогда ему, командиру полка, придётся отправлять на верную смерть не одну группу, а целый взвод или даже роту.
– Вы, наверное, просто трусите, – вдруг сказал Багрицкий, останавливаясь и глядя на Дронова в упор. В голосе его звучало откровенное презрение. – Боитесь лишний раз нос высунуть из своего… убежища. Отсиживаетесь здесь, в тепле и сухости, пока другие воюют. А как до дела – так сразу «опасно», «безумие». А людям, которые там своих теряют, смотреть в глаза не стыдно? Медсестре, которая под пулями была, в глаза смотреть не стыдно? Она вам в подвале сидеть не мешала?
В комнате стало тихо. Дронов медленно поднялся из-за стола. Он был выше Багрицкого на полголовы, шире в плечах, и в эту минуту в нём чувствовалась такая мощь, такая сдерживаемая ярость, что Клим Андреевич невольно отступил на полшага.
– Хорошо, – сказал командир полка тихо, но в этой тишине каждое слово звучало, как удар молота. – Вы своё мнение высказали. Получите машину и шестерых бойцов. Старшим пойдёт сержант Егоршин. Он у меня обстрелянный, толковый, не раз в таких переделках бывал. Но я, товарищ подполковник, снимаю с себя всякую ответственность за вашу жизнь. Я предупреждал. Езжайте. Только запомните: если что случится, винить будете только себя. И свою спесь.
Багрицкий на мгновение почувствовал холодок под ложечкой. Что-то в голосе Дронова, в его тяжёлом, немигающем взгляде заставило его внутренне сжаться. Но отступать было поздно. Он победил. Продавил этого «окопного вояку», заставил подчиниться. Теперь следовало закреплять успех.
– Вот и договорились, – бросил он, пряча смартфон в карман разгрузки. – Жду транспорт и людей у входа через десять минут. И чтобы без задержек. Нам нужно успеть до наступления темноты.
Он вышел, не попрощавшись, и только в коридоре, увидев сидящую на скамейке Валю, позволил себе выдохнуть. Руки слегка дрожали – от адреналина, от нервного напряжения. Но он справился. Он молодец.
– Идёмте, – бросил он Вале. – Через десять минут выезжаем.
Валя поднялась со скамейки, внимательно посмотрела на следователя. Она слышала крики из-за двери – Багрицкий говорил громко, не стесняясь. И теперь, глядя на его бледное лицо и дрожащие руки, она поняла то, что осознал и Громов: этот человек смертельно боится. Но его тщеславие и амбиции сильнее страха. И это самое опасное сочетание.