– Слушай, у мамы давление подскочило. Врач говорит, нужно новое лекарство купить. Дорогое очень.
Я поднял глаза от телефона. Вика стояла в дверях, кусала губу. Лицо бледное. Я знал этот вид.
А началось всё в октябре прошлого года. Мы с Викой съехались, когда я получил повышение в транспортной компании, где работаю заместителем начальника отдела логистики. Сразу сняли квартиру побольше – двушку на окраине. Решили попробовать пожить вместе, присмотреться друг к другу.
– Сколько, спросил я.
– Пятнадцать тысяч. Только вот прямо завтра надо купить, а у меня зарплата через неделю.
Я перевёл. Вика работала менеджером в небольшой типографии. Моя зарплата была в два раза больше, и я не жадничал.
Через три дня она снова пришла вечером.
– Мне так стыдно просить, но мама сегодня позвонила, плакала. Говорит, нужны деньги на анализы, специальные какие-то. Платные. Двенадцать тысяч стоит.
Я посмотрел на неё. Вика вытирала слёзы.
– Хорошо, сказал я. – Я дам.
– Спасибо. Я верну обязательно.
Она не вернула. И через неделю попросила ещё восемь тысяч на капельницы.
Я начал считать.
К концу ноября набежало уже шестьдесят одна тысяча рублей. Я записывал в заметки телефона каждую сумму.
– Понимаешь, у мамы сердце слабое, говорила Вика. – Врач сказал, если не лечить, может случиться что-то страшное. Я не могу рисковать.
Я молчал. Мать Вики я видел один раз, когда мы только начали встречаться. Обычная женщина. Невысокая, полноватая, громко смеялась. Выглядела здоровой.
– А что врач конкретно сказал, спросил я однажды. – Какой диагноз?
– Ну, сердце, – ответила Вика. – Я не запомнила точно, медицинские термины сложные.
Декабрь принёс новые расходы.
– Маме нужна операция, – сказала Вика в середине месяца. Мы сидели на кухне, я доедал гречку с курицей.
Я замер с ложкой в руке.
– Какая операция?
– На сердце. Врач говорит, срочно надо.
– А сколько стоит?
– Восемьдесят тысяч.
Я опустил ложку. Восемьдесят тысяч.
– Вик, а может, бесплатно сделать?
– Там очередь на полгода! – голос у неё сорвался. – Мама столько не протянет. Доктор сказал, максимум два месяца, если не сделать. Ты что, хочешь, чтобы она...
Она заплакала. Сидела на табуретке, закрыла лицо, плечи тряслись.
– Хорошо, сказал я тихо. – Я дам.
Я снял деньги с накоплений. Копил на машину, хотел к весне купить подержанную иномарку. Восемьдесят тысяч перевёл ей на карту 18 декабря в 15:42. Я запомнил время – смотрел на экран банковского приложения и думал, что делаю правильно.
Новый год встретили вдвоём. Вика сказала, что мама плохо себя чувствует после операции, навестить не получится.
– Как она вообще? – спросил я.
– Тяжело. Врачи говорят, нужна реабилитация. Дорогая.
– Сколько?
– Тридцать пять тысяч. Курс на месяц.
– Вика, начал я. – А давай я маме твоей помогу как-нибудь ещё? Съезжу, продукты привезу, уборку сделаю. Может, не нужно столько на реабилитацию тратить?
– Нет-нет, – она замотала головой. – Мама не хочет никого обременять. Она вообще против была, чтобы я у тебя просила. Но я же не могу просто смотреть, как ей плохо!
Я дал тридцать пять тысяч.
Январь был спокойным. Вика ничего не просила. Я начал думать, что всё наконец закончилось. Мать выздоравливает, больше денег не понадобится.
Но в конце месяца она пришла с работы и села напротив меня.
– У мамы осложнение, сказала она медленно. – После операции. Нужно повторное вмешательство.
Я закрыл глаза. Пальцы сжались.
– Сколько?
– Семьдесят тысяч. Но это последний раз, обещаю. Врач сказал, что после этого точно всё будет хорошо.
Семьдесят тысяч. Я пересчитал. Двести сорок шесть.
– Вик, а может, я с мамой твоей поговорю? Съезжу к ней, узнаю, как дела, что врачи говорят?
– Зачем? – она нахмурилась. – Ты ей не доверяешь?
– Доверяю. Просто хочу помочь.
– Она тебя стесняется. Говорит, неудобно, что ты столько денег даёшь. Лучше не надо пока.
Я дал семьдесят тысяч.
Февраль. Снова просьбы.
– Маме нужны уколы специальные. Двенадцать тысяч.
– Ей надо к неврологу сходить. Он платный, девять тысяч приём.
– Лекарства закончились. Пятнадцать тысяч упаковка, на месяц хватит.
В начале марта я сидел на кухне и смотрел в свои заметки. Цифры выстроились в длинный список. Итого: 282 000 рублей.
Двести восемьдесят две тысячи за четыре месяца. Я потратил все накопления, влез в долг к брату на тридцать тысяч. Двести восемьдесят две тысячи.
И я ни разу не видел справок. Ни разу не разговаривал с врачами. Ни разу не приезжал к матери Вики.
– Слушай, мне неудобно, но маме опять нужны деньги, сказала Вика в середине марта. – Врач назначил новое обследование. Двадцать две тысячи.
Я посмотрел на неё. Сидела передо мной, кусала губу. Глаза красные, будто плакала.
– Вик, начал я медленно. – А почему ты не показываешь мне справки от врачей?
– Какие справки?
– Ну, выписки, заключения. Чтобы я понимал, что с мамой, какое лечение идёт.
Она замолчала. Потом сказала:
– У мамы всё дома лежит. Зачем тебе это?
– Просто хочу знать.
– Ты мне не веришь? – голос стал резким.
– Верю. Но уже почти триста тысяч. Хочу понимать, на что идут деньги.
Она встала. Лицо побелело.
– То есть ты думаешь, я вру? Мать больная, а ты меня в обмане обвиняешь?
– Я не обвиняю. Просто прошу показать документы.
– Знаешь что? Не надо твоих денег! Я сама как-нибудь справлюсь!
Она ушла в комнату. Хлопнула дверью. Я сидел на кухне и чувствовал, как стучит сердце. Быстро, неровно.
Через час она вышла.
– Прости, сказала тихо. – Я не хотела кричать. Просто я так устала. Работа, мама, всё это... Я принесу справки, хорошо? На следующей неделе съезжу к маме, заберу.
– Хорошо, ответил я.
Она так и не привезла.
Прошла неделя. Вика сказала, что забыла. Потом что мама куда-то положила, не может найти. Потом что справки у врача остались.
Я слушал и молчал.
19 марта она попросила ещё тридцать тысяч на какие-то процедуры. Я дал. Записал в заметки. Триста тридцать четыре тысячи.
26 марта – пятнадцать тысяч на лекарства. Дал. Триста сорок девять.
2 апреля – двадцать тысяч на консультацию у какого-то профессора. Дал. Триста шестьдесят девять.
Я перестал спрашивать про справки. Просто давал деньги и записывал суммы.
5 апреля Вика попросила ещё восемнадцать тысяч. На какой-то укол, который делают раз в полгода. Сказала, что без него маме станет хуже.
Я сидел на диване. Смотрел в потолок.
– Восемнадцать, – повторил я.
– Да. Знаю, это много. Но доктор настаивает.
Триста восемьдесят семь тысяч. Я посчитал в уме. Почти четыреста.
– Хорошо, – сказал я.
Она обняла меня.
– Спасибо. Ты у меня самый лучший.
Я не ответил. Обнимал её и чувствовал пустоту внутри. Что-то было не так. Я не мог понять, что, но чувствовал.
Через несколько дней я зашёл в аптеку рядом с работой. Спросил у фармацевта про лекарства для сердца. Про массаж сосудов. Про уколы раз в полгода.
– Массаж для сердца? – переспросила женщина за прилавком. – Не слышала про такое. Может, массаж воротниковой зоны имеете в виду?
– Нет, именно массаж для сердечников.
Она покачала головой.
– Не знаю такой процедуры. Может, физиотерапия какая?
Я вышел из аптеки. Руки в карманах, голова опущена. Шёл по улице и думал. Массаж не существует? Или я неправильно запомнил?
Но ведь Вика точно говорила – массаж. Семь тысяч за процедуру.
Я достал телефон. Набрал в поисковике. Ничего похожего.
Что-то было не так.
Дома я попросил Вику показать хотя бы чек из аптеки. За последние лекарства.
– Зачем? – она насторожилась.
– Просто хочу посмотреть. Интересно, какие препараты назначают.
– Я выбросила. Зачем мне чек?
– Вика, обычно чеки хранят.
– Я не храню чеки, отрезала она. – Никогда не хранила. Ты же знаешь.
Я знал. Она действительно не хранила чеки. Ни из магазинов, ни из кафе. Выбрасывала сразу.
Но триста девяносто две тысячи – это же не покупка кофе. Это же серьёзные деньги.
– Хорошо, сказал я. – А может, маму навестим? Вместе съездим, я помогу ей по дому.
– Не надо. Я сказала же, она стесняется.
– Вик, я хочу просто убедиться, что ей лучше стало. После операции-то прошло уже несколько месяцев.
Она встала.
– Ты считаешь, что я трачу деньги не на маму? – голос стал высоким. – Думаешь, я вру?
– Нет, я просто...
– Просто что? Ты мне не доверяешь! Вот что!
Она ушла в комнату. Хлопнула дверью. Я остался на кухне. Сидел и думал.
Массажа не существует. Справок она не показывает. К матери не пускает. Четыреста тысяч за полгода.
И ни одного доказательства.
В субботу, 12 апреля, я поехал на центральный рынок. Нужно было купить семена для дачи брата – он просил привезти, сам был занят. Я взял список, сел в маршрутку.
Рынок был большой, шумный. Торговцы кричали, предлагали товар. Я шёл между рядами, искал семена.
И вдруг увидел её.
Мать Вики. Стояла у палатки с помидорами, перебирала овощи. На ней была синяя куртка. Лицо розовое, здоровое. В руках три тяжёлых пакета.
Я замер. Сердце забилось быстрее.
Она выбирала помидоры. Придирчиво осматривала каждый. Откладывала в пакет. Никакой слабости. Никакой бледности. Движения уверенные, быстрые.
Потом подняла все три больших пакета – подняла без труда, будто они пустые – и пошла дальше к следующим рядам.
Женщина после двух операций на сердце.
Я догнал её у палатки с капустой.
– Здравствуйте, – сказал я.
Она обернулась. Глаза расширились. Секунду смотрела на меня, явно пытаясь вспомнить.
– О, привет! Ты парень Вики, да?
– Да. Как вы себя чувствуете?
– Что? – она не поняла. – В смысле как?
– Ну, как здоровье? Вика говорила, что вам недавно операцию делали. На сердце.
Она посмотрела на меня странно. Секунду молчала. Потом рассмеялась – громко, от души.
– Какую операцию? Милый, я вообще в больнице не была года три уже. Ну, на диспансеризацию ходила в январе, так это обычное дело. Здоровье, слава богу, хорошее. Да вот, видишь, сама на рынок хожу, сумки таскаю. Врач говорит, для своих лет я в отличной форме.
Я стоял и смотрел на неё. Слова застряли в горле. В ушах зазвенело.
– Но Вика сказала...
– Вика что сказала?
– Что у вас сердце. Что операция была. В декабре. Восемьдесят тысяч стоила. А потом ещё одна. В феврале. За семьдесят.
Она перестала улыбаться. Пакеты опустила на землю медленно. Лицо стало серьёзным.
– Милый, начала она тихо. – У меня никогда проблем с сердцем не было.
– Но она говорила про реабилитацию. Про уколы. Про массажю
– Про что? – она нахмурилась. – Какой массаж?
– Для сердечников.
Она помолчала. Потом покачала головой.
– Я такого даже не слышала никогда. У меня с сердцем всё хорошо. Правда.
Я молчал. В голове шумело. В горле стояло что-то тяжёлое.
– А что, Вика денег просила, спросила она медленно, глядя мне в глаза.
Я кивнул. Не мог говорить.
– Сколько?
– Триста восемьдесят семь тысяч.
Она побледнела. Рука дрожала, когда поднесла её ко рту.
– Я правда не знала, что она... – голос оборвался.
Она закрыла лицо руками. Пакеты лежали у её ног. Помидоры выкатились на асфальт, покатились между ног прохожих.
– Прости, – сказала она, опуская руки. – Прости её. Она... у неё всегда были проблемы с деньгами. С юности. Брала кредиты, не могла отдать. Я столько раз помогала ей, сама в долги влезала. Думала, повзрослеет, остепенится. А она...
– Вы знали, – спросил я тихо.
– Что она так может? Нет. Не думала, что она дойдёт до такого. До вранья про мою болезнь,– она замолчала.
Мы стояли посреди рынка. Вокруг шум, крики торговцев, покупатели снуют. А я слышал только её слова.
Триста девяносто две тысячи. Полгода обмана. Каждый день.
– Мне очень стыдно за дочь, сказала мать Вики. – Если бы я знала... Если бы она мне хоть слово сказала...
Я ничего не ответил. Развернулся и пошёл. Сквозь толпу, сквозь ряды, к выходу с рынка.
Она кричала что-то вслед. Я не слушал.
Домой я шёл пешком. Сорок минут брёл по городу. Не видел ничего вокруг.
В голове прокручивались её слёзы. Её просьбы. Её обещания. "Мама больна. Врач сказал. Операция срочная. Я верну обязательно."
Всё – ложь.
Дверь открыл ключом. Руки тряслись, еле попал в замочную скважину.
Домой я вернулся через два часа. Вика сидела на диване, листала телефон. Ногти накрашены свежим лаком – бордовым, блестящим. Новый лак. Я заметил.
– Привет, сказала она, не поднимая глаз. – Ты где был?
Я сел напротив. Медленно. Смотрел на неё.
– На рынке.
– Ага. Купил что-нибудь?
– Нет. – Пауза. – Но встретил твою маму.
Она замерла. Телефон выпал из рук на диван. Лицо побелело за секунду.
– Что?
– Твою маму. Здоровую. С тремя тяжёлыми пакетами. Она носила их без труда. Смеялась с продавцом. Торговалась за помидоры.
Молчание. Долгое. Тяжёлое.
– И? – голос у неё дрожал.
– Она сказала, что никогда не болела. Что операций не было. Что у неё с сердцем всё в порядке.
Вика молчала.
– Я могу объяснить, начала она тихо.
– Объясни.
Она опустила глаза.
– Деньги... они мне правда нужны были. Не маме. Мне.
– На что?
Долгое молчание. Потом:
– У меня были долги. Я набрала их, когда ещё одна жила. Года два назад. Я не знала, что делать.
– Сколько?
– Триста пятьдесят тысяч с процентами.
Я встал. Медленно. Руки сжались в кулаки.
– Ты полгода врала мне про больную мать. Полгода. – Голос мой стал тише. Злее. – Я ел одну гречку с сосисками, чтобы отложить деньги для твоих "лекарств". Отказался от машины. Влез в долг к брату на тридцать тысяч. Носил одни джинсы всю зиму, потому что на новые не хватало. А ты просто закрывала свои долги?
– Прости, прошептала она. Слёзы покатились по щекам. – Я хотела тебе сказать, но боялась. Думала, ты меня бросишь. А я... я люблю тебя.
– Триста восемьдесят семь тысяч. – Я произнёс это медленно. Чётко. – Я считал каждую копейку. Записывал даты. Суммы. Каждый твой приход – "маме плохо, нужны деньги". Каждую твою слезу. Каждое "спасибо, я верну". А ты врала. Смотрела мне в глаза и врала.
Она заплакала сильнее. Сидела на диване, закрыла лицо.
– Я верну. Обещаю, верну всё. До последней копейки.
– Когда? Через сколько лет?
– Я найду способ. Устроюсь на вторую работу. Буду отдавать по частям. Каждый месяц. По десять тысяч. Двадцать. Сколько смогу.
– По десять тысяч? Это тридцать девять месяцев. Больше трёх лет. – Я усмехнулся. Горько. – А ты думаешь, я столько прожду?
Я посмотрел на неё. Сидела на диване. Плакала. Размазывала слёзы по лицу.
Она перестала быть любимой девушкой. Не тем человеком, ради которого я экономил. А посторонней женщиной. Которая врала мне всё это время.
– Собирай вещи, сказал я спокойно.
– Что?
– Собирай вещи. И съезжай. Сегодня. Сейчас.
– Но куда я пойду? У меня нет денег на съём...
– Не моя проблема.
Она вскочила. Хотела подойти, обнять. Но я отступил. Шаг назад. Руку поднял.
– Не надо.
– Пожалуйста, – голос сорвался. – Дай мне шанс. Я исправлюсь. Больше никогда не вру. Буду работать на двух работах. Отдам всё. Только не выгоняй меня.
– Шанс? – Я рассмеялся. Зло. Коротко. – Ты меня обманывала месяц за месяцем. Каждый божий день. Каждую просьбу о деньгах. Слёзы, истории про операции, про врачей, про реабилитацию. Массаж, который даже не существует. Всё – ложь.
– Я люблю тебя, прошептала она.
Я рассмеялся ещё раз. Громче.
– Нет. Ты любила мои деньги. Любила, что я верил каждому слову. Что давал всё, что просила. А я был просто глупцом, который купился на слёзы.
– Это не так! Я правда...
– Хватит. – Я отрезал. – Собирай вещи. У тебя час.
Она собирала молча. Две сумки и рюкзак. Я сидел на кухне и не смотрел в её сторону.
Слышал, как она ходит по комнате. Открывает шкаф. Кладёт вещи. Всхлипывает.
Мне было всё равно.
Через сорок минут она вышла. Сумки в руках. Лицо красное от слёз.
Перед уходом остановилась в дверях.
– Я правда хотела вернуть, сказала тихо. – Когда долги закрою, я бы тебе рассказала всё. Честно. Собиралась открыть правду.
– Когда? Через год? Два?
– Не знаю. Когда смогла бы. Но рассказала бы.
– Это ничего не меняет. – Я посмотрел на неё. – Ты врала. Это главное. Месяц за месяцем врала, глядя мне в глаза.
Она молчала.
– Прости, прошептала.
Я не ответил. Она ушла. Дверь закрылась тихо.
Я сидел на кухне. Тихо было. Только холодильник гудел. За окном темнело. Я не включал свет.
Я сидел и думал. Думал о том, как она плакала. Как обнимала меня. Как говорила "спасибо, ты самый лучший". Как я верил каждому слову.
А мама была здорова. Ходила на рынок с тяжёлыми пакетами. Торговалась за помидоры.
Встал. Подошёл к окну.
Улица внизу. Машины едут. Люди идут. Жизнь течёт дальше.
А я стою здесь. Без четырёхсот тысяч. Без девушки. Без доверия к слезам.
Прошёл месяц. Вика не звонила. Я сменил замки на двери. На всякий случай.
Брату вернул долг.
Деньги от Вики не получал. Ни рубля. Думаю, и не получу.
На работе узнал случайно – у неё новый мужчина. Коллега рассказала. Видела её на улице. С каким-то мужчиной лет сорока. Смеялись, держались за руки.
Я подумал: интересно, сколько времени пройдёт, прежде чем она расскажет ему про "больную маму"? Месяц? Два? Или сразу другую легенду придумает?
Может, про больного брата. Или про срочную операцию сестре. Вариантов много.
Я теперь не верю слезам. Не верю историям про срочные нужды. Не верю обещаниям вернуть "обязательно".
На днях коллега попросила взаймы пять тысяч. До зарплаты. Сказала, что ребёнку на кружок нужно заплатить.
Я отказал.
Она обиделась. Сказала, что я жадный. Что коллеги должны помогать друг другу.
Я промолчал. Не стал объяснять. Какой смысл?
Четыреста тысяч научили меня не верить на слово. Требовать доказательства. Квитанции. Чеки. Справки.
И люди теперь смотрят на меня странно. Как на чёрствого. Жадного.
А я просто не хочу больше быть глупцом.
Правильно я поступил, что выгнал её сразу?