– Суп жидкий. Совсем никакой.
Фаина Григорьевна оттолкнула тарелку. Брызги попали на скатерть. Я поставила половник обратно в кастрюлю. Три года так живу. Три года.
Каждый день одно и то же. Варю, тушу, запекаю – по её прихотям. И каждый день одно и то же: жидкий, пересоленный, недоваренный. А потом она отворачивается, морщится, требует переделать.
Степан молча уткнулся в телефон. Он всегда так делает. Услышит, как мать начинает, – и сразу куда-нибудь смотрит. В телефон, в окно, в пол. Лишь бы не вмешиваться.
– Фаина Григорьевна, врач сказал: лёгкие супы, без зажарки. Вот рецепт.
Я достала из ящика стола лист с рекомендациями. Показала ей. Она даже не взглянула.
– Врачи ничего не понимают. Я знаю, что мне можно.
– Вам нельзя жирное. После болезни организм ослаблен.
– Ослаблен! – она прямо зашипела. – Это ты меня ослабила! Всё, что готовишь, – вода! Как на таком выжить?
Всё началось три года назад. Апрель две тысячи двадцать третьего. Степан позвонил мне на работу. Голос дрожал.
– Алис, с мамой плохо. Скорую вызвал.
Я бросила всё. Помчалась в больницу. Фаина лежала в реанимации. Правая сторона почти не работает. Говорить трудно. Ходить сама не может.
– Восстановление возможно, – сказал доктор. – Но нужен постоянный уход. Массаж, упражнения, специальное питание.
Степан на меня посмотрел. Такими глазами. И я сразу поняла – он не справится. Работает по двенадцать часов в неделю в транспортной компании. Диспетчер. А Нелли, сестра его, живёт в Сочи. Два раза в год приезжает.
– Я возьму её к нам, – сказала я. – Перейду на удалёнку.
Степан выдохнул. С облегчением. Я работала в страховой фирме, оформляла полисы. Начальство пошло навстречу – разрешили из дома. Правда, премию срезали. И карьерный рост закончился.
Фаину выписали через две недели. Мы переоборудовали гостиную под спальню. Купили кровать с жёстким матрасом. Столик для лекарств. Коляска.
Первые месяцы были адом.
Она требовала внимания каждые полчаса. То воды хочет, то телевизор посмотреть, то подушку поправить. Ночью спала плохо – я вставала по три-четыре раза. Утром будильник в семь. Нужно умыть её, одеть, накормить.
Кормление – отдельная песня. Врач дал список: каши жидкие, супы без зажарки, варёное мясо, тушёные овощи. Пять раз в день. Пять. Завтрак, второй завтрак, обед, полдник, ужин.
Я готовила строго по расписанию. Взвешивала порции. Завела тетрадь – записывала, что дала, когда, сколько съела. Врач посоветовал. Чтобы видеть динамику.
Фаина ела неохотно. Морщилась. Жаловалась. То безвкусно, то солёное, то горячее, то холодное. Но съедала. Потому что силы ей нужны были.
И каждый раз – записывать. В тетрадь. Время. Блюдо. Объём. Съела полностью или оставила. Настроение. Жалобы.
К концу первого месяца я исписала двадцать страниц. К концу года – толстую тетрадь целиком. Сто двадцать листов. Купила вторую.
Массаж делала каждый день. По сорок минут. Руки, ноги, спина. Потом упражнения – двадцать минут. Сгибания рук. Повороты головы. Махи ногами.
И всё это время я работала. За компьютером. В перерывах между кормлениями, массажами, процедурами. Ночью доделывала отчёты. Спала по пять часов. Иногда меньше.
Степан помогал по выходным. Выводил мать на прогулку в коляске. Но будни – это моя зона. Он на работе до вечера. Возвращается – ужинает молча, смотрит телевизор, ложится спать.
Через полгода Фаина начала ходить сама. Медленно, с палочкой, но ходила. Речь восстановилась почти полностью. Только правая рука слабая оставалась. Доктор сказал – прогресс отличный. Я обрадовалась. Думала – легче станет. Как бы не так.
Она начала критиковать. Всё подряд.
Суп жидкий. Каша холодная. Котлеты жёсткие. Овощи переварены. Кисель невкусный. Хлеб чёрствый. Чай крепкий. Чай слабый.
Я терпела. Понимала – человеку тяжело. Болезнь, беспомощность. Конечно, она раздражается. Пройдёт.
Не прошло.
– Алиса, а бульон наваристый можно?
– Нельзя. Врач запретил жирное.
– Ну хоть немного! Я же не требую свинину!
– Нет.
– Вредная какая! Ни в чём не уступишь!
Она поджимала губы. Отворачивалась. Потом два часа дулась. Степану жаловалась вечером – мол, невестка морит голодом.
Степан мялся. Пожимал плечами. Говорил: «Мам, Алиса лучше знает».
Но никогда не говорил ей это прямо. При ней. Только потом мне пересказывал.
Через год случился серьёзный конфликт.
Нелли приехала на Новый год. Зашла, обняла мать, посмотрела вокруг. Скривилась.
– Что-то ты, мама, худая. Тебя кормят вообще?
Фаина вздохнула. Театрально.
– Да где там. Всё на воде. Ни мяса, ни масла.
Нелли на меня уставилась.
– Серьёзно? Ты что, на диету её посадила?
– Врачебные рекомендации, – ответила я спокойно. – После болезни нельзя жирное, жареное, солёное.
– Это год назад было! Сейчас уже можно расслабиться!
– Доктор не разрешил.
– Какой доктор? Покажи справку!
Я показала. Нелли даже не прочитала. Швырнула на стол.
– Ты издеваешься, да? Мать восстанавливается, ей нужны силы, а ты её травой кормишь!
– Я готовлю то, что положено.
– Положено! – она засмеялась. – Слышь, Стёпа, ты вообще в курсе, чем твоя жена мать кормит?
Степан молчал. Смотрел в телевизор. Там крутили какой-то новогодний концерт.
– Стёпа! Я с тобой разговариваю!
Он повернулся.
– Нелли, не начинай.
– Не начинай?! Мать худеет, а она её кашками кормит!
Я встала.
– Нелли, если ты считаешь, что я плохо ухаживаю, – оставайся. Неделю. Покорми, помой, сделай массаж, упражнения. Посмотрим, как справишься.
Она открыла рот. Закрыла. Покраснела.
– Я работаю!
– Я тоже работаю. На удалёнке. И ухаживаю одновременно. Год уже. Каждый день. Каждый.
– Ну ты же невестка! Это твоя обязанность!
– А ты дочь. Родная. Почему не твоя?
Нелли фыркнула. Схватила сумку. Ушла. Дверью хлопнула. Я осталась стоять на кухне. Одна. Вернулась на Рождество. Сделала вид, что ничего не было.
Весной Фаина упала.
Я была на кухне. Готовила обед. Услышала стук. Выбежала – Фаина лежит на полу в коридоре. Рядом с порогом ванной.
Сердце ёкнуло. Бросилась к ней.
– Фаина Григорьевна! Вы где ушиблись?
Она застонала.
– Нога… правая…
Я осторожно проверила. Нога вроде целая. Но могла быть трещина. Или вывих.
– Не двигайтесь. Сейчас скорую вызову.
Вызвала. Приехали через двадцать минут. Врачи осмотрели. Сказали – ушиб сильный, но перелома нет. Увезли в больницу. На рентген. Для уверенности.
Я поехала следом. В больнице ждала два часа. Пока делали снимок. Пока смотрел травматолог.
Вышел доктор. Сказал – всё в порядке. Гематома большая, но кость целая. Приложить холод. Покой три дня.
Мы вернулись домой к вечеру. Фаина легла. Я принесла лёд. Приложила к ноге. Она морщилась. Вздыхала.
Степан пришёл с работы поздно. Узнал. Испугался.
– Мам, как ты?
– Да вот… упала. Хорошо хоть Алиса рядом была.
Я удивилась. Первый раз за год она сказала что-то хорошее.
Утром позвонила Нелли. Фаина ей рассказала. Через час Нелли мне звонит. Орёт в трубку.
– Ты где была?! Почему мать упала?!
– Я была на кухне. Она шла в ванную. Поскользнулась.
– Поскользнулась?! На ровном месте?!
– На мокром. Коврик был влажный после душа.
– И ты не проверила?! Ты же должна следить!
– Нелли, я не могу ходить за ней хвостом каждую секунду. Она взрослый человек. Ходит сама.
– Она больная!Ты обязана за ней смотреть!
– Я смотрю. Но я не могу быть в двух местах одновременно.
– Халатность! Чистая халатность! Если бы сломала ногу – кто виноват был бы?!
Я положила трубку. Руки тряслись. От злости. От бессилия. Степан стоял рядом. Слышал весь разговор.
– Скажи ей, – попросила я. – Скажи, что это не моя вина.
– Она волнуется, – ответил он. – Переживает за мать.
– Степ, она обвиняет меня в халатности.
– Ну… она же не специально…
Он ушёл в комнату. Включил телевизор. Я осталась стоять на кухне. Одна.
Следующие два года прошли так же.
Я продолжала ухаживать. Готовить пять раз в день. Делать массаж. Возить на процедуры в поликлинику два раза в неделю. Записывать в тетрадь каждую мелочь – что съела, сколько воды выпила, какие упражнения сделали, как настроение.
Фаина восстанавливалась. Уже ходила без палочки. Руку разрабатывала – сама брала ложку, расчёсывалась, одевалась. Врач сказал – результат превосходный.
А она продолжала жаловаться. То ей невкусно. То мало. То рано. То поздно. То скучно. То душно. То холодно.
Степан молчал. Всегда молчал. Я спрашивала – почему не заступишься? Он пожимал плечами: «Она больная. Ты же понимаешь». Понимала. Понимала.
На второй год Фаина начала требовать разнообразия.
– Алиса, а можно котлеты? Не паровые, а нормальные?
– Нельзя жареное.
– Ну запечённые! В духовке!
– Попрошу доктора.
Доктор разрешил. Я стала запекать. Котлеты, рыбу, курицу. Фаина ела. Молча. Без благодарности. Как должное.
Через месяц новая просьба.
– А борщ можно?
– Борщ можно. Но без зажарки.
– Борщ без зажарки – не борщ!
– Извините. Зажарка – это жир. Нельзя.
– Да что за жизнь такая! Ничего нельзя!
Я сварила борщ. Без зажарки. Свёклу запекала отдельно – час в духовке. Потом мелко натёрла. Добавила в бульон. Овощи, капусту. Варила три часа. Чтобы вкус был. Богатый. Поставила тарелку перед Фаиной.
Она попробовала. Поморщилась.
– Вода.
– Фаина Григорьевна, это борщ без жира. По рекомендациям.
– Вода, – повторила она. И отодвинула тарелку.
Я стояла. Смотрела на эту тарелку. На борщ, который варила три часа. На свёклу, которую запекала. На морковь, которую чистила. На капусту, которую резала.
Пальцы сжались. Ногти впились в ладони.
– Ешьте, – сказала я тихо.
– Не буду.
– Ешьте. Вам нужно питание.
– Не хочу это.
Я подвинула тарелку обратно.
– Ешьте. Пожалуйста.
Она посмотрела на меня. Фыркнула. Взяла ложку. Съела. Всю тарелку. Молча. С кислой миной. Но съела.
Я ушла на кухню. Села на табуретку. Закрыла глаза. Степан зашёл через пять минут.
– Алис, ты чего?
– Устала.
– Отдохни.
– Некогда.
– Ну возьми выходной.
– От кого? От твоей матери? Кто за неё ухаживать будет?
Он замолчал. Постоял. Ушёл.
Ещё через полгода Фаина стала выходить гулять. Одна. Вокруг дома. По пятнадцать минут. Доктор разрешил. Сказал – движение полезно.
Я обрадовалась. Наконец-то пауза. Пятнадцать минут тишины. Можно в это время поработать спокойно. Или просто посидеть. Подумать.
Но тишины не было.
Фаина возвращалась с прогулки – и начинала рассказывать. Кого встретила. С кем поговорила. Что сказали соседки.
– Представляешь, Зинаида Фёдоровна спрашивает – как ты, Фаина? Я говорю – да вот, живу. Кое-как. Она говорит – тебя хоть кормят нормально? Я молчу. Не хочу тебя позорить. Но она поняла. По лицу поняла.
Я не отвечала. Продолжала работать за компьютером. Степан смотрел телевизор. Делал вид, что не слышит.
– А Люся из восьмой квартиры говорит – ты похудела, Фаина. Я говорю – а что делать? На диете. Она говорит – какая диета, тебе после болезни нужно есть хорошо! Я киваю. А что скажешь?
Я нажимала на клавиши. Сильно. Стучала.
– Алиса, ты слышишь меня?
– Слышу.
– И что скажешь?
– Ничего.
– Вот именно. Ничего. Потому что ты знаешь – они правы.
Я выдохнула. Повернулась к ней.
– Фаина Григорьевна, вы весите шестьдесят три килограмма. Это нормальный вес для вашего роста. Вы не худая. Вы здоровая. Доктор это подтвердил на последнем приёме.
– Доктор не знает, как я себя чувствую!
– Знает. Потому что вы ему говорите. И он говорит – всё в норме.
Она отвернулась. Ушла в комнату. Дверь не закрыла. Но молчала весь вечер.
На следующий день история повторилась. И через неделю. И через месяц.
Каждая прогулка – новая порция жалоб соседкам. Каждое возвращение – рассказ мне. С прозрачными намёками. Что я плохая. Что я не забочусь. Что я морю её голодом.
В марте две тысячи двадцать шестого Фаине исполнилось шестьдесят семь. Нелли приехала за неделю. Затеяла грандиозный праздник.Гостей человек сорок пригласила. Родню, соседей, подруг Фаины.
Я приготовила салаты, горячее, торт.Всё сама. Накрыла стол. Степан помог разнести тарелки. Гости собрались к шести вечера.
Гости собрались к шести вечера. Фаина сидела во главе стола. В новом платье – Нелли купила. Причёска, макияж. Выглядела отлично. Совсем не как три года назад.
Все поздравляли. Дарили цветы, подарки. Фаина улыбалась. Благодарила. Рассказывала, как хорошо себя чувствует. Как восстановилась.
Потом Нелли встала. Подняла бокал.
– За маму! За её здоровье! За то, что она выжила вопреки всему!
Все выпили. Зашумели. А Фаина вдруг громко сказала:
– Да, выжила. Сама. Потому что рассчитывать было не на кого.
Я замерла. Все замолчали. Повернулись к Фаине.
– Три года я боролась. Одна. Никто не помогал. Кормили меня – водичкой. Вот она, – она ткнула пальцем в мою сторону, – невесткой. Которая якобы ухаживала.
Жар поднялся к щекам.
– Фаина Григорьевна…
– Молчи! – она повысила голос. – Три года я мучилась! Голодная! Она давала мне какие-то кашки, супчики на воде! Ни масла, ни мяса! Говорила – врач запретил! Врач, видите ли!
Нелли кивала. Остальные молчали. Смотрели на меня. Степан опустил глаза.
– А лекарства! – продолжала Фаина. – Забывала давать! Я напоминала – она отмахивалась! Говорила – потом! А потом не давала!
Руки задрожали. Пальцы свело.
– Это неправда.
– Правда! – Фаина стукнула ладонью по столу. – Ты меня морила голодом! Специально! Чтобы я побыстрее того! А потом квартиру мою получить!
Кто-то ахнул. Нелли прикрыла рот рукой.
Я встала. Медленно. Достала из шкафа тетрадь. Ту самую. Три года записей. Открыла на первой странице.
– Можно я скажу?
Фаина замолчала. Все смотрели на меня.
– Три года, – начала я. – Тысяча девяносто пять дней. Я кормила Фаину Григорьевну пять раз в день. Каждый день. Завтрак, второй завтрак, обед, полдник, ужин. Всё по врачебным рекомендациям. Которые вот здесь. – Я достала справку. Положила на стол. – Читайте.
Никто не взял.
– Овсянка, гречка, рис, варёная курица, говядина, рыба, овощи тушёные, супы лёгкие. Всё взвешено. Всё по граммам. Ни разу не пропустила. Ни разу.
Фаина откинулась на спинку стула.
– Массаж, – продолжила я. – Каждый день. Сорок минут. Тысяча девяносто пять раз. Это месяц моей жизни – непрерывно. Только массаж. Упражнения – ещё триста часов. Возила в поликлинику – два раза в неделю. Триста двенадцать поездок. По часу туда-обратно. Ещё триста двенадцать часов.
Я посмотрела на Степана. Он сидел, не поднимая глаз.
– Перешла на удалёнку. Потеряла премию. Потеряла должность. Не спала ночами – доделывала отчёты. Потому что днём времени не было. Вставала по три раза за ночь – Фаина Григорьевна звала. То воды хочет, то подушку поправить.
Нелли отвела взгляд.
– И вот теперь, – я закрыла тетрадь, – когда она восстановилась, благодаря этому уходу, она рассказывает всем, что я её морила голодом. Что я забывала давать лекарства. Что я хотела получить квартиру.
Я посмотрела на Фаину.
– Какую квартиру? У вас там прописана Нелли. Мне она не нужна. И никогда не была нужна.
Тишина.
Фаина открыла рот. Закрыла. Лицо красное. Губы дрожат.
– Ты… при всех… меня…
– При всех, – кивнула я. – Так же, как вы меня. При всех. Сейчас.
Я взяла сумку. Вышла из квартира.
Степан догнал меня на улице. Через десять минут.
– Алис, подожди.
Я остановилась.
– Чего ждать?
– Ну… она не хотела… в смысле… она просто…
– Просто что? Просто соврала при сорока людях? Просто обвинила меня в том, чего я не делала?
Он молчал.
– Степ, – я посмотрела ему в глаза, – ты слышал, что она сказала?
– Слышал.
– И что ты сказал? Что сделал?
Он опустил взгляд.
– Ничего, – ответила я за него. – Как всегда. Ничего.
Прошло два месяца.
Фаина не звонит. Живёт в Сочи у Нелли. Степан ездит к ней раз в месяц. Один. Я не еду. Он не просит.
Нелли написала мне в соцсетях. Длинное сообщение. Про то, какая я грубиянка. Как можно было позорить старую больную женщину при гостях.
Я прочитала. Не ответила. Заблокировала.
Степан молчит. Как всегда. Живём вместе. Разговариваем о работе, о счетах, о погоде. О Фаине не говорим. Он знает – я не хочу. Я знаю – он не может выбрать.
Родня его считает меня грубиянкой. Говорят – можно было промолчать. Не устраивать сцену. Не позорить. Старая женщина. Больная была. Переживала.
А я сплю спокойно. Впервые за три года.
Скажите, надо было молчать при всех? Или я поступила верно?