— Ну что, проснулась? — Геннадий уже стоял в дверях спальни, одетый. — А завтрак?
Голова раскалывалась. Температура за ночь не упала, наоборот поднялась до 39. Губы потрескались, горло болело так, что глотать было больно.
— Гена, я не могу встать. Температура тридцать девять...
— А бутерброд мне кто сделает?
Я посмотрела на него. Он серьёзно спрашивал про бутерброд. Тридцать лет каждое утро. Одиннадцать тысяч завтраков. Ни одного пропуска. И первое, что он говорит больной жене. Про бутерброд.
Я встала.
Шесть утра. Каждый день, без выходных. Тридцать лет подряд.
Гена работал на заводе, смена начиналась в семь. Ему нужно было успеть позавтракать, собраться, доехать. И каждое утро я вставала в шесть — варила кашу, жарила яйца, делала бутерброды. Зимой ещё раньше вставала — он уходил раньше, чтобы разогреть машину.
Одиннадцать тысяч раз за тридцать лет я открывала глаза в темноте, пока весь дом спал. Вставала с постели, шла на кухню. Ставила чайник, доставала сковородку, резала хлеб.
Первые годы это было даже приятно. Молодая жена, заботливая. Гена уходил на смену сытый, довольный. Возвращался, обнимал, говорил:
— Хорошая ты у меня.
Я таяла от этих слов. Значит, ценит. Значит, старалась не зря.
Потом родилась Лида. Вставать стало тяжелее — ночью дочка просыпалась, кормить надо было. Но я всё равно вставала в шесть. Гене же нужен был завтрак. Привычка, режим.
Через три года Толя родился. Двое детей, бессонные ночи. Но шесть утра — святое. Завтрак готов всегда.
— Без горячего нельзя, — говорил Гена, когда ещё работал. — Тяжёлая смена, весь день на ногах.
И я понимала. Правда понимала. Работа у него была такая — в цехе холодно, руки в масле, спина к вечеру гудит. Нормальный завтрак — это важно было. Это я понимала.
Не понимала другого — почему он ни разу не сказал спасибо.
Ни разу за тридцать лет.
Ни когда я вставала в пять утра, потому что он раньше уходил. Ни когда сама болела, но всё равно готовила. Ни когда дети маленькие были, я за ночь не высыпалась, но утром всё равно на кухне стояла.
Ни разу он не встал сам, не сказал — отдохни, я сегодня сам.
Даже в субботу, даже в воскресенье. Каждый день — я на кухне.
— Ну ты же всё равно проснёшься, — говорил он. — Чего время тратить, если можешь сразу сделать?
Я просыпалась, потому что будильник ставила для него. А он думал — я сама хочу в шесть утра вставать. Сама выбираю. По доброй воле.
Десять лет назад, когда Толя в институт поступил, я думала — всё, теперь полегче будет. Младший уехал учиться. Можно и себе время уделить. Высыпаться начать.
Но Геннадий привык. Режим нельзя сбивать. Шесть утра — завтрак. Всегда. Без исключений.
А я... я тоже привыкла. Привыкла вставать рано. Привыкла не ждать благодарности. Привыкла быть прислугой, а не человеком.
Наши дети выросли и разъехались. Лида живёт в Москве, Толя — в Екатеринбурге. Приезжают редко, по праздникам. Звонят раз в две недели. Я не обижаюсь — у них своя жизнь, свои дела.
Квартиру эту мы получили от завода, потом приватизировали. Двушка на четвёртом этаже, панельный дом.
И вот три дня назад я проснулась с температурой. Голова раскалывалась, в горле будто стекло. Встать не могла — всё тело ломило. Градусник показал тридцать восемь и семь. К вечеру поднялось до тридцати девяти.
— Гена, вызови врача, — попросила я. — Мне плохо.
Он сидел на диване, смотрел в телефон. Даже не поднял голову.
— Сейчас некогда, — бросил. — Потом вызовешь.
«Потом вызовешь.» Сама. Больная. С температурой. А он занят — в телефоне сидит.
Я взяла свой телефон дрожащими руками. Набрала номер поликлиники. Голос у меня был хриплый, еле слышный. Диспетчер переспрашивала три раза адрес.
Я положила телефон на тумбочку. Закрыла глаза. Слышала, как Гена встал, прошёл на кухню. Холодильник открыл, закрыл. Чайник зашумел.
Себе заварил чай. Мне даже не спросил — хочешь?
Врач пришла к обеду. Молодая девчонка, лет тридцать. Осмотрела горло, послушала лёгкие. Градусник поставила.
— Тридцать девять и два, — констатировала она.
Выписала лекарства. Список длинный. Я смотрела на него и подумала — кто в аптеку пойдёт? Гена? Или опять сама поплетусь?
— Постельный режим, — строго сказала врач. — Три дня минимум. Больше пить, меньше двигаться. Температура высокая, организм борется. Если завтра не спадёт — звоните, приду ещё раз.
— Слышал? — спросила я Геннадия, когда врач ушла. — Постельный режим. Три дня.
Он сидел на кухне, ел что-то. Кивнул, не оборачиваясь.
— Ну лежи, лежи. Только завтра утром встань, ладно? Я без завтрака не могу
«Встань.» Больная с температурой тридцать девять.
Я стояла в дверях спальни и смотрела на его спину. Широкая спина, немного сутулая. Тридцать лет я видела эту спину. Каждое утро провожала. Каждый вечер встречала.
И в эту секунду поняла — он не видит меня больной. Видит только то, что завтра утром завтрака может не быть.
Я не ответила. Легла обратно в кровать. Укрылась одеялом. Температура поднималась, бросало то в жар, то в холод. Подушка была мокрая от пота. Горло саднило так, что больно было даже дышать.
Лежала и думала. Тридцать лет. Каждое утро. Даже когда сама болела — вставала, готовила, отправляла его сытого. А потом падала обратно в кровать.
И ни разу — ни разу! — он не сказал: отдохни, я сам.
Вечером Гена заглянул в спальню.
— Ужин будет?
Я промолчала. Закрыла глаза.
— Ну ладно, — вздохнул он. — Сам что-нибудь найду.
Через десять минут услышала, как он достает кастрюлю. Наверное, с супом. Разогревает. Ест.
На следующее утро я проснулась от его шагов. Шесть ноль пять. Гена стоял в дверях спальни, уже одетый. Куртка застёгнута, ботинки обуты.
— Ну что, проснулась? А завтрак?
Голос обычный. Спокойный. Как всегда спрашивал — а завтрак готов?
Я лежала под одеялом. Жар не спал за ночь. Голова раскалывалась. В глазах мутно, во рту сухо. Температура, наверное, ещё поднялась.
— Гена, я не могу встать. Температура...
— А бутерброд кто сделает?
Тишина.
Я смотрела на него. Он стоял в дверях и смотрел на меня. Не с беспокойством. Не с тревогой. Просто стоял и ждал ответа — кто сделает бутерброд?
Не «как ты себя чувствуешь?» Не «тебе лучше?» Не «может, врача ещё раз вызвать?» А бутерброд кто сделает.
Вот тут я поняла. Поняла всё сразу. Как обухом по голове.
Тридцать лет — и для него это просто данность. Как электричество в розетке. Нажал на выключатель — свет загорелся. Открыл холодильник — еда там. Проснулся в шесть утра — завтрак на столе.
Автоматика. Система. Жена — это прислуга, которая производит завтрак. Каждый день. Без сбоев. Даже больная. Даже с температурой.
А если не может — надо её починить. Или хотя бы узнать, кто теперь будет делать бутерброд.
А он не ценил. Он просто привык.
Привык, что в шесть утра на столе еда. Что рубашки в шкафу чистые. Что в доме порядок. Не задумывался, откуда это берётся. Кто встаёт рано, стирает, гладит, моет, чистит.
Я встала. Медленно. Держась за стену. В глазах потемнело — давление упало, наверное. Ноги ватные.
Дошла до кухни. Каждый шаг — через силу. Держалась за стену, за дверные косяки. В ушах шумело.
Открыла холодильник. Достала сыр, колбасу. Положила на стол. Руки дрожали — от температуры, от слабости. Взяла нож. Нарезала колбасу тонкими ломтиками. Нож выскальзывал из пальцев, приходилось крепче сжимать.
Сыр. Хлеб. Масло из холодильника — твёрдое, холодное. Намазывала с трудом, хлеб рвался.
Гена стоял в дверях кухни. Смотрел.
Он взял. Посмотрел на бутерброд. Потом на меня.
— А чай?
Я замерла. Стояла посреди кухни и смотрела на него. А чай.
Бутерброд есть. Но чая-то нет. Неполный комплект. Система дала сбой.
— А чай, — повторила я медленно. — Чай.
Я молчала. Смотрела на него и думала: когда это началось? Когда я перестала быть женой? Завтрак в шесть утра. Обед в два. Ужин в семь. Чистая рубашка. Глаженые брюки.
Тридцать лет я делала это каждый день. И он привык. Привык так, что даже не видит меня. Видит только результат.
— А чай сам сделаешь, — сказала я. — Чайник вон. Кружка в шкафу. Сахар в сахарнице.
Он стоял с открытым ртом.
— Что с тобой?
— Температура тридцать девять. Это со мной.
Я развернулась и пошла обратно в спальню.
Три часа дня следующего дня. Гена вернулся — куда-то ходил, не сказал куда. Зашёл в спальню.
— Обед будет?
Я лежала под одеялом. Жар не спадал. Таблетки помогали на пару часов, потом опять накрывало. Градусник показывал тридцать девять и пять. Есть совсем не хотелось, только пить.
— Нет, — ответила я.
— То есть как нет?
— Никак. Не будет.
— А что мне есть?
Я повернула голову, посмотрела на него. Он стоял в дверях, в спортивных штанах, в футболке. Лицо недовольное. Как будто я капризничаю.
— В холодильнике продукты, — сказала я медленно. — Макароны в шкафу. Сосиски есть. Плита работает.
Он смотрел на меня так, будто я на китайском заговорила.
— Я же не умею готовить!
— Макароны сварить — не умеешь?
— Ну... я не знаю, сколько варить.
— На пачке написано. Десять минут.
— Там же соль добавлять надо, ещё что-то...
— Соль в солонке. Столовая ложка на кастрюлю. Всё.
Он постоял. Помялся.
— Таня, хватит дурить! — голос повысил. — Ты что, из-за какого-то бутерброда бунтуешь? Я же не со зла, просто не подумал утром!
— Не из-за бутерброда, — я повернулась к стене. — Из-за одиннадцати тысяч бутербродов. Иди, Гена. Дай мне поспать.
— Да ты чего?! Я извинился же!
— Когда?
— Ну... сейчас говорю! Прости, ладно? Не хотел обидеть!
Я молчала. Смотрела в стену. Обои бежевые, старые. Тридцать лет на эти обои смотрю.
— Таня! — он повысил голос. — Ты меня слышишь?
— Слышу.
— Ну так встань, сделай что-нибудь! Я же голодный!
— Я больная. С температурой тридцать девять. Врач сказала — постельный режим.
— Ну макароны-то сваришь? Это же пять минут!
— Десять. И нет, не сварю.
Он постоял ещё минуту. Потом хлопнул дверью. Я слышала, как он на кухне ходит, бормочет что-то. Кастрюля звякнула. Вода полилась. Ложка упала на пол — звонко так, металлическая.
Через полчаса почувствовала запах горелого.
Потом тишина. Потом снова шаги. Дверь в спальню приоткрылась.
— Слипшиеся, — сказал Гена.
— Что?
— Макароны. Слипшиеся какие-то.
— Мешать надо было.
— Откуда я знаю!
Я не ответила. Закрыла глаза.
Впервые за тридцать лет Геннадий готовил себе сам. И у него не получилось.
Прошло два дня. Температура спала. Я могла уже вставать, ходить по квартире. Гена молчал, обходил стороной. Готовил себе сам — яичницу по утрам, бутерброды, иногда разогревал что-то готовое из магазина.
Я не возвращалась на кухню в шесть утра.
Прошла неделя. Обеды мы готовили по очереди. Он — макароны или картошку. Я — супы или что посложнее. Ужин тоже делили.
Впервые за тридцать лет мы стали делать что-то вместе на кухне.
Сначала было непривычно. Геннадий путался, не знал, где что лежит. Спрашивал, сколько соли, как долго варить. Я показывала, объясняла.
— Ты же тридцать лет видел, как я готовлю, — сказала я однажды. — Почему не запомнил?
— Не смотрел, — признался он. — Думал, это тебе легко даётся. Само получается.
Само. Тридцать лет ежедневного труда — и он думал, это само.
Прошёл год.
Геннадий встаёт в семь, готовит себе. Я просыпаюсь в восемь. Мы почти не разговариваем по утрам. Он уходит гулять, я остаюсь дома.
Теперь он готовит. Я высыпаюсь. Мы живём в одной квартире. Но мы чужие. Высыпаюсь теперь. Отдыхаю. Никто не командует.
Но тихо в квартире. Пусто. Мы живём рядом. Но не вместе. Тридцать лет терпеть — это же ненормально?