Не родись красивой 147
Машина гремела. Её качало из стороны в сторону. Кондрат взял корзину на руки, прижал к себе, стараясь, чтобы ребёнка не трясло так сильно. Петя от качки прикрывал глаза, словно его клонило в сон. Он и правда задремал, и Кондрат берег этот сон, будто он был единственным спокойствием на всей дороге.
На улице темнело, а впереди ещё тянулся длинный путь.
Петя проснулся уже в кромешной тьме. Сначала он долго возился, шевелился, как будто искал привычные руки. Потом начал плакать. Тонкий детский плач тонул в шуме мотора, в скрежете железок, в резких, недовольных скрипах, которые машина издавала на ямах и кочках.
— Что ж ты как орёшь-то… — вырвалось у Кондрата.
Он и сам услышал, как беспомощно прозвучали эти слова. Он не знал, что делать с мальцом. Наклонился ближе, на ощупь коснулся пелёнок — и сразу понял.
— Да ты, брат, тут сырой… Как тут с тобой быть-то…
Кондрат нащупал узелок, вслепую развязал, достал какую-то тряпку. Пальцы путались — темно, тряска, ребёнок плачет. Он развернул Петю на ощупь, быстро, неловко, но бережно, переложил в сухое.
На несколько секунд мальчик притих.
И в эту короткую тишину Кондрат успел подумать: хорошо, что бабка дала корзину. Иначе бы я тут не справился.
Петя, притихший на минуту, снова начал плакать. Плач вновь набирал силу и громкость, будто ребёнок уже требовал не сухой тряпки, а чего-то другого — тепла, еды, привычного женского голоса, которого здесь не было.
Кондрат нервничал, не зная, что делать. Сердце стучало глухо, в висках звенело от дороги и от этого плача.
- Кондрат Фролыч… Он, наверное, есть хочет, - предположил Савва.
- Да, да… точно. Бабка же сказала… и дала бутылку с молоком.
Мысли метались, путались. Он вслепую полез искать соску.
— Остановиться? — вырвалось у Саввы.
— Нет, нет, Савва, нет… Я найду. Времени на остановку нет.
Он всё-таки нащупал бутылёк. Маленький, с соской. Попытался попасть соской в орущий рот мальчика. Не получалось. Ничего не было видно. Только тьма, тряска, да горячее дыхание ребёнка. Кондрат руками нащупал крохотное личико, губы — наконец Петя ухватился за соску.
Примолк.
— Ишь ты… голод - не тётка, — невольно ухмыльнулся Кондрат, сам удивившись, что на миг у него получилось даже улыбнуться.
Он приподнял ребёнка, неловко устроил на руках, стараясь, чтобы тот не захлебнулся. Делал всё неумело. Соска то и дело выпадала из детского ротика. Петя начинал недовольно кряхтеть, выдавал громкие возмущённые звуки, снова всхлипывал.
Кондрат пытался сохранять спокойствие. Хотя с каждой минутой это становилось всё труднее. Машину трясло, тьма давила, и каждый новый звук ребёнка будто бил по нервам.
С горем пополам Петя поел.
И тут же опять начал чем-то возмущаться. Кондрат прижал его к себе крепче.
— Да что ж это такое… — прошипел он и снова нащупал пелёнки. — Опять ты мокрый…- недовольно произнёс — и тут же почувствовал, как внутри поднимается усталое, тяжёлое сожаление. На секунду мелькнула мысль: зачем он вообще забрал ребёнка:
Он понимал — только сейчас по-настоящему начал понимать, — какую обузу на себя повесил. И что он будет делать дальше с этим крохотным человеком, который всё время требует, плачет, напоминает о себе. Кондрат понятия не имел, как управляться с маленькими детьми. Не представлял, где будет сушить пелёнки и чем кормить, когда молоко закончится.
Но обратного пути уже не было.
И он чётко понимал: придётся справляться и с этой обузой, которую сам на себя повесил. Он наклонился к ребёнку и тихо сказал, будто уговаривал не только Петю, но и самого себя:
— Ладно, родственник… Не ори. Что-нибудь придумаем.
Голова болела, раскалывалась на тысячу частей. Бессонница последних дней давала себя знать. Хотелось прислониться, закрыть глаза и хоть на минуту отключиться. Но плач ребёнка не давал этого сделать.
— Какой неугомонный, — сказал Савва, молчавший до этого долгое время.
— Да уж, не ожидал я от него такой прыти, — подтвердил Кондрат.
И, помолчав, добавил, глухо усмехнувшись:
— Зато сон не сморит.
— Это точно, — согласился Савва.
Оба вздохнули с облегчением, когда впереди замигали редкие огни города.
— Кажется, успеваем, Кондрат Фролыч, — с облегчением выдохнул Савва.
— Да, успеваем, — согласился Кондрат.
— Куда? Сразу на вокзал?
— Других вариантов нет, — глухо ответил Кондрат.
Они приехали на вокзал. Их уже ждали.
— Кондрат Фролыч, седьмой вагон, — проговорил следователь, как только Кондрат выскочил из машины.
Кондрат достал корзину и, ругаясь сквозь зубы, собрал все тряпки опять в один узел. Всё делал торопливо, наспех, будто боялся, что поезд уйдёт в ту же секунду, как он замешкается.
Следователь смотрел на него и ничего не мог понять.
— У вас что, ребёнок? — спросил он удивлённо и как-то испуганно.
— Он самый, — коротко сказал Кондрат.
И тут же, будто вырвав себе минуту в череде спешки, заговорил быстро:
— У меня к вам будет большая просьба. В Перми, в больнице номер четыре, осталась женщина Ольга Комарова. Пожалуйста, время от времени, напоминайте главному врачу, чтобы он не забывал её лечить.
— Сделаю, — ответил Игнат Михайлович.
— И… пожалуйста… — Кондрат запнулся, не зная, как сказать так, чтобы не навлечь лишнего внимания. — Вы уж как-то поаккуратней. Постарайтесь, чтобы об этом знали вы да я.
— Ладно, Кондрат Фролыч. Постараюсь, — тут же согласился следователь. — А мы уж только вас ждали. Поезд задерживаем. – заговорил он, напоминая, что нужно торопиться.
Кондрат прыгнул на подножку вагона. Иван Михайлович подал ему ребёнка. Петя в корзинке тихо завозился, но не заплакал.
— Ну всё, сейчас дадим команду, — сказал следователь.
Кондрат крепче перехватил корзину.
— Ну, бывайте. Спасибо за всё.
— Это вам спасибо, Кондрат Фролыч. Счастливо.
Кондрат вошёл в вагон. Там было темно. Только уличный фонарь слегка освещал вагонное нутро. Он отыскал пустую полку и поставил на неё корзину.
**
Лёля Ашина возвращалась из Ельска в свой родной Солнечный ночным поездом. Почти неделю она пробыла там — и за это короткое время успела так соскучиться по маме и сестрёнке Тане, что с нетерпением торопила время. В вагоне было душно и темно, кто-то уже спал, кто-то ещё шептался вполголоса, а Лёля сидела у окна и смотрела в чёрное стекло.
Лёлька была из преподавательской семьи. Ещё до революции её мать и отец, будучи студентами, поженились и были назначены учителями в гимназию. Они жили скромно, но держались с достоинством, и в доме у них всегда было место книгам, тетрадям, школьным разговорам и той тихой вере, что человек должен учиться и учить других.
В семнадцатом году родители восторженно приняли новую власть. Они видели, насколько разные возможности в просвещении есть у детей из состоятельных семей и у детей простых рабочих. Верили: теперь будет иначе. Теперь талант и труд станут важнее происхождения. Отец Лёли даже вовлёкся в революционное движение, не стал стоять в стороне, когда решалась судьба будущего.
Его активность повлекла за собой роковое событие, когда при установлении советской власти, он был сильно ранен в кровавой заварушке. Ирина Константиновна переживала за мужа сильно. Ухаживала за ним до последнего: сидела у кровати, согревала руки, перевязывала. На последние деньги пригласила доктора, который регулярно приходил и пытался лечить.
Однако Николай Фёдорович не смог справиться с ранением и в один день покинул этот мир.
Лёлька к тому времени уже точно решила: пойдёт по стопам родителей. Другого пути она для себя и не видела. Ей казалось правильным — учить, держать в руках детские судьбы, как когда-то держали её родители, и одновременно помогать матери растить младшую сестрёнку Таню, которая родилась в тот самый революционный горячий год.
Таня росла без отца. Лёля была и сестрой, и старшей подругой.
Ирина Константиновна, мать девчонок, несмотря на всё пережитое и потерю мужа, которая сильно подорвала её здоровье, всё ещё держалась. Работала и преподавала.