Солнце стояло в зените, когда кортеж из четырех экипажей, сверкая лакированными боками и позвякивая сбруей, свернул с большака на ведущую к усадьбе аллею. Столетние липы, посаженные еще дедом Вересаевым, смыкали свои кроны в высокий зеленый свод, сквозь который пробивались золотые лучи, ложившиеся на утрамбованную землю движущимися пятнами света.
Николай Вересаев, сидевший в первом экипаже рядом с отцом, вглядывался в знакомые с детства очертания дома, показывающегося из-за поворота. Белые колонны, широкий пандус для въезда, флигели — все это сегодня казалось ему не просто родным гнездом, а декорацией к его личной, почти невероятной сказке. Он, Николай Петрович, дипломат, человек рассудительный и склонный к порядку, через час станет мужем Елизаветы Григорьевны Озеровской. Девушки, которую он впервые увидел прошлой зимой на барельефе в московском Благородном собрании и чей образ с тех пор неотступно следовал за ним.
Отец, Петр Ильич, поглядывал на старшего сына с довольной, чуть насмешливой улыбкой, которая пряталась в его пышных седеющих бакенбардах.
— Что, Коля, не верится? — спросил он, постукивая тростью по полу экипажа. — А я тебе скажу: правильно делаешь, что женишься. Тридцать лет — возраст. Пора остепеняться, наследников рожать. Дипломатия дипломатией, а род Вересаевых продолжать надо.
— Я люблю ее, папенька, — тихо ответил Николай, не отрывая взгляда от приближающегося дома. — Дело не в возрасте.
Петр Ильич хмыкнул, но ничего не сказал. Любовь — дело тонкое, а в их кругу брак был еще и союзом. Озеровские, правда, захудали в последнее время, бесприданница, но древность рода и связи матери, урожденной княжны, стоили любых капиталов. К тому же, если уж старший сын, такой основательный и серьезный, влюбился — значит, на то воля Божья.
Экипажи один за другим подкатили к парадному крыльцу, где уже суетилась дворня под присмотром дворецкого Захара. В распахнутых дверях показалась мать, Анна Григорьевна, в тяжелом шелковом платье мышиного цвета, с кружевной наколкой в волосах. Она всплеснула руками, завидев сына.
— Коленька! С приездом, родной! — она обняла его, пахнущего дорожной пылью и свежестью утра. — Все ли готово? Захар! Захар, ты распорядился насчет шампанского в ледник? А цветы в церкви кто переменил?
— Все готово, маменька, — мягко остановил ее Николай. — Где Лиза? Она уже приехала?
— С утра! С матерью своей, Анной Ильиничной, в мезонине сидят. Волнуются, поди, — Анна Григорьевна понизила голос до заговорщицкого шепота. — Хорошая она у тебя, Коля. Тихая, воспитанная. Божий одуванчик.
— Вот именно, — раздался насмешливый голос сбоку. — Божий одуванчик в руках нашего государственного мужа.
Николай обернулся. На крыльце, лениво прислонившись к колонне, стоял Дмитрий. Младший брат был в светлом пиджаке, который сидел на нем мешковато, и в мягкой сорочке с расстегнутым воротом — полная противоположность Николаю, одетому в строгий вицмундир.
— Здравствуй, Митя, — сдержанно произнес Николай, протягивая руку. — Рад тебя видеть.
Дмитрий руку пожал, но как-то вяло, словно делая одолжение.
— И я рад. Рад, что дожил до такого торжества. Брат женится. Событие! — в его серых глазах плясали бесенята. — Надеюсь, каракозовский рысак не слишком утомил тебя по дороге? Я слышал, у него норов...
— Лошадь как лошадь, — сухо ответил Николай, которому всегда претила манера брата переводить все в шутку. — Ты бы хоть приоделся к венчанию, Митя. Не на охоту идешь.
Дмитрий оглядел себя с наигранным удивлением.
— А что таково? Пиджак новый, из английского сукна. Или ты хочешь, чтобы я, как ты, в мундире запарился? Там же в церкви духота, свечи...
— Митя, — строго оборвала его мать. — Не спорь. Иди переоденься, пока есть время. Коля прав.
Дмитрий театрально вздохнул, но спорить с матерью не стал. Чмокнув ее в щеку, он ленивой походкой направился в дом, бросив на прощание через плечо:
— Как скажете. Для такого праздника можно и в мундир влезть. Только не говорите потом, что я в нем похож на огородное пугало.
Николай посмотрел ему вслед. С братом у них никогда не было особой близности. Слишком разные. Коля — старший, ответственный, вся надежда семьи. Митя — младший, баловень, вечный источник беспокойства для родителей. То в карты проиграется, то на дуэль вызовут, то из полка вышибут за «ненадлежащее поведение». Сейчас он жил в Москве, числился где-то при канцелярии, но, кажется, ничего не делал, прожигая остатки небольшого наследства, оставленного бабушкой.
Николай отогнал мысли о брате. Сегодня не до него. Сегодня — его день.
***
В домовой церкви Покровского, небольшой, но богато украшенной, пахло воском, ладаном и чуть-чуть — сыростью, которая вечно таилась за иконостасом, несмотря на все старания прислуги. Иконы в тяжелых серебряных окладах тускло поблескивали в полумраке, прорезанном огнями сотен тонких восковых свечей.
Николай стоял перед аналоем и старался дышать ровно. Сердце колотилось где-то в горле. Рядом с ним, вся в белом, словно облако, опустившееся на землю, стояла Лиза.
Она была прекрасна. Николай не мог отвести от нее взгляда. Венчальное платье из тяжелого атласа, с высокой талией и длинным шлейфом, который бережно расправляли две молодые девушки из приживалок. Фата — тончайший французский батист, расшитый мелким жемчугом, — скрывала ее лицо дымкой, но сквозь нее угадывались черты, от которых у Николая замирало сердце: нежный овал, чуть пухлые губы, длинные ресницы, опущенные долу. На голове, поверх фаты, уже покоился тяжелый венец, который держал над ней шафер — его университетский друг, ныне гвардейский поручик.
Отец Алексей, седой, с выцветшими от старости глазами, но все еще твердым голосом, вел службу размеренно и торжественно.
— Венчается раб Божий Николай рабе Божией Елисавете...
Николай краем глаза видел стоящих впереди родных: мать, промокающую глаза платочком, отца — с гордо поднятой головой. Видел тетушек, кузин, соседей, приехавших поглазеть на свадьбу богатых Вересаевых. И видел Дмитрия.
Младший брат все-таки сменил пиджак на мундир, но тот сидел на нем неловко, словно чужая одежда. Дмитрий стоял у самого входа, прислонившись плечом к резному столбу, и, казалось, его присутствие здесь было случайным, вынужденным. Но взгляд... Взгляд его был прикован к невесте. И в этом взгляде не было ничего от братского участия или светской любезности. Взгляд был острым, внимательным, ищущим.
Николай почувствовал легкий укол тревоги, но тут же прогнал его. «Мерещится всякое. Просто Митя — Митя. Ему всегда было любопытно все, что принадлежит мне».
В этот миг Лиза, словно почувствовав на себе чужой, тяжелый взгляд, чуть заметно повела головой. Ее глаза, глубокие, васильковые, на одно мгновение скользнули в сторону входа. Она встретилась глазами с Дмитрием.
Николай этого не заметил — он смотрел на священника. Но он почувствовал, как Лиза вздрогнула всем телом, как легкая дрожь пробежала по ее руке, лежащей на аналое. Он подумал, что это от волнения.
А Дмитрий, поймав ее взгляд, чуть заметно приподнял бровь. В уголках его губ мелькнуло нечто похожее на усмешку — странную, почти хищную. Лиза мгновенно отвела глаза, но легкий румянец, заливший ее щеки, уже не имел отношения к девичьему смущению перед алтарем.
***
После венчания, когда молодые обменялись кольцами и отец Алексей провел их вокруг аналоя под пение хора, гости высыпали на лужайку перед домом. Свадебный обед накрыли под открытым небом — погода стояла на удивление теплая и ясная.
Длинные столы, накрытые белоснежными скатертями, ломились от яств. Здесь были и заливные осетры, украшенные ломтиками лимона и раковыми шейками, и целые поросята с хреном, и расстегаи с вязигой, и горы фруктов из собственных оранжерей. Два буфета, устроенных в тени лип, предлагали гостям выбор из вин: от простой домашней наливки до выдержанного французского шампанского, которое везли из Москвы в специальном леднике.
Оркестр, выписанный из губернского города, настраивал инструменты, готовясь играть вальсы и мазурки. Дворовые девушки в ярких сарафанах уже поглядывали на музыкантов в предвкушении вечерних танцев.
Петр Ильич, сияя, провозглашал тост за тостом. Сначала за государя императора, потом за новобрачных, потом за родителей невесты, потом за всех присутствующих. Николай, разрумянившийся от выпитого и счастья, то и дело поворачивался к Лизе, ловил ее руку под столом и сжимал в своей. Она улыбалась ему в ответ — улыбкой милой, но какой-то отсутствующей, словно мысли ее витали где-то далеко.
Дмитрий сидел на другом конце стола, рядом с двоюродным братом Сергеем, вечным студентом, который уже успел изрядно набраться и теперь громко спорил с соседом о преимуществах земства перед старыми порядками.
— Ты чего такой кислый? — спросил его Сережа, наливая себе еще рюмку перцовки. — Брат женился, праздник, а ты сидишь как сыч. Или завидуешь?
Дмитрий медленно повернул к нему голову. В серых глазах его плясали не бесенята, а что-то другое — темное, опасное.
— Завидую? С чего бы?
— Ну как же, — Сережа икнул и понизил голос до пьяного шепота. — Коля у нас молодец. Карьера, невеста красавица, имение получит... А ты, Митя, все бобылем, все в Москве прокучиваешь жизнь.
— Может, я не хочу, как Коля, — ответил Дмитрий, вертя в пальцах бокал с недопитым вином. — Он смотрит на нее, как на икону, как на награду за свои труды. А она...
— Что — она?
Дмитрий ничего не ответил. Он поставил бокал, поднялся из-за стола и, лавируя между гостями, направился к тому месту, где сидели молодые.
Николай увидел его приближение и нахмурился, но тут же взял себя в руки.
— Митя! — приветливо крикнул он. — Иди к нам! Выпьем на брудершафт, что ли?
Дмитрий подошел. Он встал прямо за спиной у Лизы, так что она почувствовала его дыхание на своей шее. Она вздрогнула, но не обернулась.
— Позвольте поцеловать руку новобрачной, — сказал Дмитрий своим низким, чуть хрипловатым голосом. — По праву родственника.
Лиза медленно, словно преодолевая внутреннее сопротивление, протянула ему руку. Дмитрий взял ее не как брат — не двумя пальцами, а всей ладонью, сжав чуть сильнее, чем следовало. Он поднес ее к губам и поцеловал не в воздух над кожей, а прильнул губами к самому запястью, задержавшись на секунду дольше приличий.
Глаза его, поднятые на Лизу, были темны и спокойны, но в их глубине горел огонь, от которого у Лизы перехватило дыхание.
— Поздравляю вас, Елизавета Григорьевна, — сказал он тихо, так, чтобы слышала только она. — Вы сегодня невеста. А завтра будете женой. Берегите себя.
В этих словах не было ничего предосудительного, но интонация... Интонация была такой, словно он говорил что-то совсем другое.
Николай, ничего не заметивший, хлопнул брата по плечу.
— Ну, будет тебе церемонии разводить! Садись, выпей с нами!
— В другой раз, — Дмитрий мягко освободил Лизину руку, но перед тем как отпустить, чуть заметно провел большим пальцем по ее ладони. — Мне нужно кое-что проверить в конюшне. Свою кобылу я привел, а конюхи у нас, сам знаешь, разгильдяи.
Он ушел, даже не оглянувшись. А Лиза сидела, боясь поднять глаза на мужа. Внутри у нее все дрожало. Она не понимала, что произошло, но чувствовала: произошло что-то важное, непоправимое, то, что разделило ее жизнь на «до» и «после».
Она вспомнила, как впервые увидела Дмитрия. Это было месяц назад, в Москве, на смотринах. Николай привез ее в дом Вересаевых знакомиться с семьей. Дмитрий тогда вошел в гостиную небрежной походкой, небрежно поцеловал руку матери, кивнул брату и... остановился взглядом на ней. Всего на мгновение дольше, чем позволяли приличия. Но в этом взгляде было что-то такое, отчего у Лизы запылали щеки. Николай ничего не заметил. Он вообще многого не замечал.
А теперь этот взгляд повторился — в церкви, за столом. И этот поцелуй...
Лиза тряхнула головой, отгоняя наваждение. «Господи, прости меня грешную. Что это со мной? Сегодня моя свадьба, я стала женой хорошего, доброго человека, которого уважаю и... и люблю. Наверное, люблю. А этот... этот повеса, этот пустой человек... Не думать о нем, не думать!»
Она заставила себя улыбнуться Николаю, который как раз наливал ей шампанского.
— За нас, Лизанька, — сказал он, заглядывая ей в глаза. — За наше долгое и счастливое супружество.
— За нас, Коля, — ответила она, и голос ее прозвучал ровно, хотя внутри все сжималось от непонятной тревоги.
***
Солнце клонилось к закату, когда свадебный обед плавно перетек в танцы. Оркестр грянул вальс, и Николай, галантно поклонившись, повел жену в первый круг. Гости одобрительно загудели, любуясь парой: статный дипломат в мундире и хрупкая невеста, чье платье и фата развевались в такт музыке.
Дмитрий стоял в стороне, под старым дубом, и курил папиросу за папиросой, наблюдая за танцующими. Его взгляд неотступно следил за Лизой. Вот она кружится в объятиях брата, вот улыбается ему, вот отводит глаза...
К нему подошла мать.
— Митя, что ты стоишь как чужой? — с упреком спросила она. — Иди, пригласи кого-нибудь из барышень. Вон Катя Трубецкая так на тебя смотрит, что скоро дыру прожжет.
— Не хочется, маменька, — ответил Дмитрий, не отрывая взгляда от танцующих.
Анна Григорьевна проследила за его взглядом и нахмурилась.
— Митя, оставь. Она теперь жена брата.
Дмитрий медленно перевел взгляд на мать. В его глазах мелькнуло что-то похожее на насмешку.
— А я разве что-то делаю, маменька? Я просто стою. Курю. Разве это запрещено?
— Ты понимаешь, о чем я, — твердо сказала мать. — Не смей портить Коле праздник. И ей не смей. Она девушка чистая, честная. Не твоего поля ягода.
— Поля? — переспросил Дмитрий, и в голосе его зазвенела сталь. — А какое у меня поле, маменька? Заросшее бурьяном? Так это вы с папенькой так решили?
Анна Григорьевна побледнела, но сдержалась. Спорить с младшим сыном на людях было немыслимо.
— Я тебя предупредила, — тихо сказала она и отошла.
Дмитрий усмехнулся и снова закурил. Мать права, конечно. Лиза — не его поля ягода. Но в том-то и дело, что чужая, запретная ягода всегда слаще.
Он докурил, затушил окурок о ствол дуба и, не прощаясь, направился к дому. Смотреть на их счастье больше не было сил.
В доме было тихо и прохладно. Дмитрий прошел в кабинет отца, налил себе из графина коньяку и сел в кресло у окна. Отсюда, из окна, была видна лужайка с танцующими, слышны обрывки музыки и смеха.
Он видел, как Николай, оставив Лизу с подругами, пошел к буфету за вином. Видел, как Лиза, оставшись одна, подняла голову и посмотрела прямо на окно кабинета. Словно знала, что он здесь. Словно искала его взглядом.
Дмитрий не шелохнулся. Он смотрел на нее из темноты комнаты, зная, что она его не видит. Но он знал, что она его чувствует.
Это длилось всего мгновение. Потом к Лизе подошла какая-то дама, заговорила о чем-то, и Лиза отвернулась.
Дмитрий отхлебнул коньяку. Коньяк обжег горло, но не принес облегчения. В груди разгорался холодный, решительный огонь.
«Коля, брат, — подумал он, глядя на Николая, весело болтающего у буфета. — Ты думаешь, что выиграл. Что получил приз, достойный твоих трудов. А я думаю иначе. Приз сам выбирает, кому достанется».
Он допил коньяк, поставил пустой стакан на подоконник и, не зажигая света, остался сидеть в темноте, глядя, как догорает закат над имением Покровское и как кружатся в последних лучах солнца фигуры танцующих.
Искра, пробежавшая между ними сегодня в церкви, не погасла. Она тлела где-то глубоко, готовая в любой момент разгореться в пожар.
***
Поздно вечером, когда гости разъехались и в доме воцарилась тишина, Николай вошел в спальню, которая отныне становилась их общей с Лизой комнатой.
Она сидела перед туалетным столиком в кружевном пеньюаре, и горничная, пожилая женщина Дуняша, расчесывала ее длинные русые волосы. При виде мужа Лиза поднялась, и Дуняша, понятливо улыбнувшись, выскользнула за дверь.
Николай подошел к жене, взял ее руки в свои.
— Лиза... — прошептал он, заглядывая ей в глаза. — Наконец-то мы одни. Я так ждал этого дня. Ты счастлива?
— Да, Коля, — ответила она, и улыбнулась. Но улыбка вышла бледной, и Николаю показалось, что в ее глазах стоит какая-то тень.
— Ты устала? — спросил он заботливо. — Такой длинный день... Ложись, отдыхай.
— Да, я устала, — она высвободила руки и подошла к кровати, огромной, под балдахином, застеленной свежим бельем, пахнущим лавандой.
Николай потушил свечи, оставив только одну, у изголовья. Лег рядом, обнял жену. Она прижалась к нему, но тело ее было напряжено, словно струна.
— Что с тобой, любовь моя? — прошептал он, целуя ее в висок.
— Ничего, Коля. Все хорошо. Просто... просто все так необычно. Я еще не привыкла.
Он не стал настаивать. Он был слишком счастлив, чтобы искать подвох. Он привлек ее к себе, чувствуя, как бьется ее сердце — часто-часто, словно у пойманной птицы.
«Волнуется, бедная, — подумал он с умилением. — Ничего, завтра все пройдет».
А Лиза, лежа в объятиях мужа, смотрела в темноту широко открытыми глазами. Она пыталась думать о Николае, о том, какой он добрый, какой надежный, как она уважает его. Но перед ее мысленным взором стояло другое лицо — серые глаза с опасным огоньком, чуть заметная усмешка на губах, горячее прикосновение губ к запястью.
Она зажмурилась и прошептала про себя молитву, отгоняя наваждение. Но наваждение не уходило. Оно поселилось в ней, в самой глубине, и ждало своего часа.
Продолжение следует ...