Часть 11. Глава 45
Сон был страшным. Клим Андреевич Багрицкий не запомнил толком лица того, кто это делал, но отчетливо увидел во сне огромные ржавые ножницы, которые кто-то невидимый и чудовищно сильный методично подносил к его паху. Лезвия мерзко скрежетали, смыкаясь там, где у мужчины находится средоточие силы и гордости. Следователь хотел закричать, но не мог – тело было парализовано липким, всепоглощающим ужасом.
Он проснулся в холодном поту, когда лезвия уже коснулись тела. Сердце колотилось где-то в горле, грозя выпрыгнуть, дыхание перехватило. Несколько минут он просто сидел на койке, вцепившись руками в мокрую от пота простыню, пытаясь унять бешеный стук в груди и прийти в себя.
– Черт знает что, – прошептал Клим Андреевич в темноту. – Приснится же такая дичь!
Он прекрасно понимал, откуда этот сон. Вчерашний день стал днем его публичного унижения. Лавр Анатольевич Бушмарин, этот наглый хирург с гусарскими усами, который только недавно прибыл в прифронтовой госпиталь, посмел не просто возразить ему, а дать самую настоящую отповедь, унизив при свидетелях.
В тот день и час, когда Багрицкому вручили погоны подполковника и назначили следователем военного СК по особо важным делам, он решил, что поднялся на новый уровень влиятельности. Тот самый уровень, на который все остальные, коих абсолютное большинство, смотрят снизу вверх с почитанием и благодарностью. А также, что немаловажно, со страхом. Но Лавр Анатольевич внезапно показал, что представление Клима Андреевича о собственной важности – всего лишь вымысел. Это буквально потрясло Багрицкого до глубины души, и теперь он, как человек самолюбивый и гордый, мечтал отомстить этому выскочке.
Но пока никаких материалов на Бушмарина у него не было. Тот прибыл недавно, служил безупречно. Придраться было не к чему. Разве что во время недавнего инцидента с вражескими дронами выскочил и пытался их уничтожать из пистолета, но так это не преступление, а скорее бравая глупость. За такое, если и наказывают, то крепким словом...
Бурная энергия Багрицкого, пополам с обидой, требовала немедленного выхода. Клим Андреевич решил направить ее в привычное русло – на работу с медсестрой из эвакуационного взвода Валентиной Парфеновой. Особисты уже беседовали с ней и не нашли в ее действиях ничего предосудительного. Девушка была сильно контужена, попала к врагу, где около недели работала медсестрой, затем ее обменяли.
Казалось бы, ничего особенного. Но Клим Андреевич был уверен, что в истории с Парфеновой что-то не так. Будучи человеком не то чтобы мнительным, скорее дотошным и въедливым, он всякий раз во время беседы с ней пытался отыскать какую-то зацепку. Но сколько бы ни разговаривал с Валентиной, придраться было совершенно не к чему. Он даже затребовал материалы вскрытия тел ее погибших коллег. Там также было указано, что все произошло из-за прямого попадания вражеского дрона в «таблетку». Но Багрицкому очень хотелось доказать, что во время нахождения Парфеновой на той стороне ее завербовали и отправили сюда выполнить какое-то задание.
Проведя трудную ночь и насилу успокоив колотящееся сердце, Клим Андреевич встал затемно. Он долго и старательно брился, разглядывая в маленьком зеркале свое лицо с мешками под глазами. Потом вытребовал у каптерщика утюг с гладильной доской и старательно нагладил камуфляжную форму, выводя каждую складочку. Одевшись, почувствовал себя увереннее. Теперь он снова был при полном параде – подполковник, следователь по особо важным делам. Никакие Бушмарины не смогут его сломать.
После этого он снова решительно направился к Парфеновой.
Палата, где лежала Валентина, была небольшой, на три койки, но две из них пустовали. Девушка сидела на кровати, поджав под себя ноги, и смотрела в окно на серое, неприветливое небо. Услышав шаги, она обернулась. Увидев Багрицкого, Валя мысленно вздохнула: «Ну вот опять. Мыло мочало, начинай сначала». До нее уже дошли слухи о вчерашнем происшествии в ординаторской, и Парфеновой вдруг стало очевидно, что этот напыщенный служака не такой уж и страшный, как ей показалось в самом начале.
Она совершенно не чувствовала себя виноватой ни в том, что погибли ее товарищи, ни в том, что оказалась в лапах врага, и даже в том, что была вынуждена работать там, спасая чужих солдат. А после новости о том, как Бушмарин все четко высказал Багрицкому прямо в лицо, медсестра даже воспряла духом. Значит, можно говорить с подполковником так, чтобы не опасаться каждого неправильно произнесённого слова, старательно подбирая формулировки.
– Добрый день, Валентина Алексеевна, – стараясь быть радушным, поинтересовался Клим Андреевич. – Как ночевали?
– Спасибо, нормально, – без улыбки ответила Валя.
– Валентина Алексеевна, я хотел бы вернуться в тот день, когда случилось несчастье с вами и вашими коллегами, – вкрадчивым голосом заговорил Клим Андреевич, присаживаясь на табурет рядом с койкой.
– Я же вам все уже говорила, – устало сказала она. – И не один раз.
– Я лишь пытаюсь собрать абсолютно полную картину случившегося, – ответил Багрицкий, внимательно глядя на нее. – Скажите, а вы не замечали в поведении водителя Ската каких-либо странностей? Ну, например, возможно, он употреблял алкоголь или пристрастился к каким-то веществам. У вас же много всяких препаратов. Они у вас случайно не пропадали?
– Нет, – Валя покачала головой. – Скат был абсолютно здравомыслящим и трезвым человеком. Ничего у нас никогда не пропадало. Можете обратиться к моему непосредственному командиру. Он подтвердит.
– Так-то оно так, – Багрицкий прищурился. – Да вот непонятно, почему тогда Скат поехал именно там. Мог бы остановиться подальше, и вам бы пришлось просто двигаться к раненым пешком. Так ведь нет, ему захотелось обязательно двинуться дальше.
– А вы когда-нибудь пробовали по земляному месиву нести бойца весом под сто килограмм? – Валя посмотрела следователю прямо в глаза.
– Нет, не пробовал, – опешил Багрицкий. – А это здесь при чем?
– А при том, что в тех условиях, когда приходится это делать, и вас может в любую минуту накрыть миной, снарядом или фэпивишкой, или просто снайпер подстрелит кого-нибудь из ваших товарищей, задача протащить раненого почти километр до машины становится практически невыносимой.
– Ну хорошо, предположим, ваш водитель просто не смог подъехать поближе, ведь так? – снисходительно спросил Багрицкий.
– Нечего тут предполагать, все именно так и было.
– А почему вы тогда сели вперед? – Багрицкий подался корпусом вперед. – Ведь вы уже говорили, что обычно располагались в грузовом отсеке автомобиля, вместе со своей сослуживицей… – он заглянул в блокнот, – Лирой.
– Не помню, – Валя пожала плечами. – Кажется, мне было так удобнее.
– Действительно удобнее, чтобы в нужный момент выскочить из машины, верно?
– Вы на что намекаете, господин следователь? – в голосе Вали появились напряженные нотки.
– А я не намекаю, – ответил Багрицкий, и его голос стал жестче. – Я практически прямым текстом вам говорю: в том, как все произошло, мне видится не улыбка судьбы, а умысел.
– Какой еще умысел? – начав нервничать, спросила Парфенова.
– А хотите, я вам расскажу, как все было на самом деле? – Багрицкий откинулся на спинку стула, принимая победную позу.
– Попробуйте.
– Вы молодая женщина, не замужем, есть ребенок несовершеннолетний и престарелая мать, отсутствует собственное жилье. Вы заключили контракт, чтобы заработать здесь. Но даже этих денег будет мало для приобретения собственного жилья, о котором ведь так мечтали. Поэтому вы решили найти еще один источник дохода, а для этого – договориться с той стороной. И передавать туда развединформацию. Потому в нужный момент выскочили из машины, прикинулись контуженной, оказались у врага, где были им завербованы.
Валя слушала этот поток сознания Багрицкого и ничего не могла на это ответить, потому что ей, казалось, следователь в бреду несет какую-то дичь.
– Я много раз была в серой зоне, – медленно проговорила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – И теперь объясните мне, почему ни разу не перешла на ту сторону?
– Потому что возможности не было, – парировал Багрицкий. – Коллеги рядом, могли помешать, а здесь вдруг раз – и никого. Ни одного живого свидетеля. Очень удобно.
Валя посмотрела на него долгим, тяжелым взглядом. Что-то в ней перевернулось. Страх ушел, уступив место усталости и злости. Ей надоело оправдываться перед этим человеком, который ничего не понимает в том, как всё здесь работает, но строит из себя великого сыщика. И тут в голову пришла неожиданная, почти дерзкая мысль. Она вспомнила рассказы санитарок о том, как Багрицкого трясет при каждом громком звуке, как он бледнеет, когда за окном госпиталя грохочут разрывы. Доходили до нее и слухи о том, что следователь чудом выжил после подрыва на мине и теперь панически боится всего, что связано с передовой.
– Хорошо, – вдруг сказала она.
Багрицкий на мгновение замер, не веря своим ушам.
– Что хорошо? – переспросил он настороженно.
– Я согласна во всем признаться. В работе на чужую разведку и так далее и тому подобное.
Багрицкий чуть не подпрыгнул на стуле. Глаза его загорелись торжеством. Вот оно! Наконец-то! Сердце радостно забилось, заглушая остатки ночного кошмара. Медаль, орден, повышение – все это снова стало реальностью, осязаемой, близкой. Он представил, как пишет рапорт, как начальство жмет ему руку, как этот наглый Бушмарин узнает о его триумфе и прикусывает свой гусарский ус.
– Вы это сейчас серьезно? – голос его дрогнул от волнения.
– А у нас тут что, комическая беседа? – Валя усмехнулась. – Я вполне серьезно хочу признаться. Но у меня есть одно условие.
– Слушаю внимательно, – заинтересованно произнес Багрицкий и даже подался вперед, чтобы ничего не пропустить, ни одного словечка. Он боялся дышать, боялся спугнуть удачу.
– Условие простое, – Валя выдержала паузу, глядя ему прямо в глаза. – Мы поедем с вами в то самое место, где случилось трагическое происшествие и погибли мои товарищи, и я вам на месте все объясню и покажу.
Клим Андреевич отпрянул обратно на спинку стула, словно его ударили. Лицо его мгновенно изменилось – торжество сменилось растерянностью, а растерянность – плохо скрываемым страхом.
– Вы имеете в виду поехать в серую зону? – на всякий случай уточнил он, и голос его предательски сел.
– Разумеется, – ответила Валя, внимательно наблюдая за ним. – Иначе, сколько бы я вам ни рассказывала, вы ничего не поймете. Хотите доказательств? Поехали. Покажу вам, где все случилось. Только там сможете убедиться, что никакого умысла не было.
Следователь поджал губы. Внутри у него все похолодело. Серая зона. Это слово звучало для него, как приговор. Он вспомнил тот страшный случай, когда машина, в которой он ехал, подорвалась на мине. Вспышка, грохот, боль, темнота. Клима Андреевича тогда едва спасли, и с большим трудом ему удалось вернуться обратно на службу. С такими ранениями обычно признают инвалидами, а он воспользовался связями и смог снова заняться любимым делом. И теперь эта дамочка предлагает ему сунуться туда, где летают дроны, свистят пули и земля ходит ходуном от разрывов. Туда, откуда он едва унес ноги.
– Ну хорошо, – ответил Багрицкий, поднимаясь. Движения его были резкими, неестественными. – Мне нужно отдать кое-какие распоряжения.
Он вышел, не попрощавшись, и Валя, глядя ему вслед, вдруг усмехнулась. Кажется, она нашла его слабое место.
Вернувшись к себе в кабинет, следователь тяжело опустился на стул и уставился в одну точку. Мысли путались, на лбу выступила испарина. Идея, конечно, была очень интересной. Если раскрутить это дело, то, как минимум, медаль или орден ему обеспечены за раскрытие вражеского шпиона. Он снова станет героем, значимой фигурой, перед которой все будут заискивать. Но с другой стороны – ехать туда, где чрезвычайно опасно, ему совсем не хотелось. В непогоду и так тело внутри ломило из-за того страшного случая. Каждый раз, когда за окном грохотало, он вздрагивал и покрывался липким потом.
Клим Андреевич встал, прошелся по кабинету, снова сел. Перед глазами стояли то ржавые ножницы из сна, то торжествующее лицо Бушмарина, то спокойные, почти насмешливые глаза Парфеновой. Она что, специально это придумала? Догадывается о его страхе? Или просто совпадение?
Он представил, как отказывается. Как возвращается к ней и говорит: «Нет, давайте здесь, на бумаге». И что он скажет? Что побоялся? Что струсил? Она же сразу поймет. А если поймет она, узнают и другие. И тогда Бушмарин будет не просто выскочкой с наглыми усами, а победителем, а он, Багрицкий, окончательно превратится в посмешище.
Поразмыслив пару часов, Клим Андреевич все-таки решил, что нужно ехать. Выбора у него не оставалось. Или он отправляется туда, где опасно, и получает признание, триумф, награду, или остается здесь и навсегда теряет лицо. А для человека самолюбивого и гордого, каким он себя считал, это было страшнее любых ржавых ножниц.