Кто-то в рецензиях назвал фильм Йоакима Триера психотерапевтичным, и это так и есть. В этом смысле он продолжает и дополняет линию, заданную «Хамнетом», где великий Уильям Шекспир изобрел проживание горя через творчество. Там даже одну из героинь тоже зовут Агнес, и это лишний раз подтверждает теорию, что идеи буквально возникают в воздухе – кто поймал и реализовал, тот и молодец. Норвежский режиссер Густав Борг, герой Стеллана Скарсгарда, тоже пытается прожить старую травму – раннюю потерю матери – через создание, спустя уйму времени, своей новой картины.
К этому он шел много лет, практически всю жизнь, успев, как мы сразу понимаем, причинить своей травмированной психикой много горя родным и близким. Но теперь, чтобы фильм все-таки получился, ему придется сначала наладить отношения с близкими – просто так, с кондачка снять кино и параллельно проработать травму у него, как и можно было предположить, не получается.
«Сентиментальная ценность» - бальзам на душу всем, кто ценит творчество и эстетику Ингмара Бергмана, оммаж к которому тут чувствуется почти в каждом кадре. И который сам явно является для Триера той самой «сентиментальной ценностью». Есть ощущение, что учитель был бы доволен усвоенными уроками, речи о том, что он «ворочается в гробу», тут явно нет. Для меня, живущей в Петербурге и выросшей на Севере и в Карелии, семейный дом Боргов еще и показался буквально родным – эти деревянные дома северного модерна и арт-нуво до сих пор в изобилии встречаются на Карельском перешейке. Остается только с грустью представить, что вот это наше единое культурное северное пространство могло быть общим до сих пор, без каких-либо границ и препятствий, если бы, как говорится, не.
Старый дом – «сентиментальная ценность» для Борга и его дочерей – фреймит, то есть обрамляет и закольцовывает не только их истории, но и события, произошедшие задолго до, жестокие первопричины их общей, как мы потом понимаем, семейной травмы. Втягивая в себя попутно и других вольных и невольных участников семейной драмы – прежде всего, чудесно оттеняющую сразу всю историю целиком героиню Эль Фаннинг.
Это показано нам, не побоюсь этого слова, гениально. Мы понимаем, что отголоски, остатки страшного зла, причинившего вред семье Боргов, и того же самого зла, разъединившего и расколовшего на части наше единое северное пространство, до сих пор сидят в каждом из нас, как осколки заколдованного зеркала в андерсеновской «Снежной королеве». Имя этому злу известно всем, и произнося его, мы видим, как дрожит земля и с деревьев осыпаются листья – тот самый «жестокий рыцарь Като», как назвала его соотечественница Скарсгарда Астрид Линдгрен.
Изломанное, истерзанное поколение продолжает ломать и терзать собственных детей. Сколько раз на протяжении фильма мне хотелось воскликнуть – да скажи ты уже ей, что считаешь ее очень талантливой актрисой. Что ты гордишься ей, что ты любишь ее. Сколько среди нас таких, кто никогда в жизни не слышал этих слов и, возможно, вряд ли когда-нибудь услышит. Не произносит их в фильме и Густав, оставляя катарсис взаимного понимания целиком в зоне ответственности дочерей. Он ведь сделал все, что мог, написав сценарий – а они же у него умные, сами все поймут.