Роды начались неожиданно, как всегда и бывает в жизни — когда совсем не ждёшь.
Оксана сидела на кухне, пила чай с малиновым вареньем, которое мать сварила ещё прошлым летом, и смотрела в окно. За стеклом моросил мелкий июльский дождик, серый и унылый, как её настроение. Живот уже был огромным, на девятом месяце, и Оксане казалось, что она никогда больше не увидит собственных ног.
Вдруг что-то ёкнуло внутри, и по ногам потекла тёплая жидкость.
— Мама! — закричала Оксана, вскакивая, но тут же схватилась за спинку стула — живот скрутило первой схваткой.
Мать выбежала из комнаты, увидела дочь, стоящую в лужице воды, и всё поняла без слов.
— Пашка! — заорала она так, что, наверное, соседи в соседнем доме услышали. — Беги к дядьке Пете, скажи, машину гнать! Димка, собери вещи, сумка в коридоре! Оксана, дыши, дочка, дыши...
И началась та самая кутерьма, которую Оксана потом будет вспоминать как один сплошной цветной туман.
Пашка, которой было тогда десять, вылетела на улицу босиком, потому что в спешке не нашла сандалии. Димка, восьмилетний, метался по квартире, хватая то подушку, то кастрюлю, то свой любимый пистолет. Мать пыталась одновременно успокоить дочь, найти документы и не забыть халат.
А схватки становились всё сильнее и чаще.
Дядька Петя пригнал свои старенькие «Жигули» через пять минут. Затолкали Оксану на заднее сиденье, мать села рядом, схватив её за руку. Пашка с Димкой остались на попечение соседки, бабы Клавы, которая уже стояла на пороге своего дома с кастрюлей супа — на всякий случай.
В машине пахло бензином, старой кожей и материными духами — «Красная Москва», флакончик которой она берегла ещё с восьмидесятых. Оксана зажимала рот, чтобы не кричать, но крик сам вырывался наружу, особенно когда «Жигули» подпрыгивали на ухабах.
— Терпи, казак, атаманом будешь, — шептала мать, вытирая пот с её лица.
Оксана сквозь боль улыбнулась. Те же слова, что говорила Прасковья в том видении. Значит, не зря.
Роддом встретил их запахом хлорки, стерильных простыней и вечной спешки. Оксану переложили на каталку, покатили по длинным коридорам. Мать бежала рядом, пока медсестра не прикрикнула:
— Дальше нельзя, ждите здесь.
Дверь закрылась. Оксана осталась одна с болью, страхом и этим огромным животом, который вдруг стал самым главным в мире.
Она не знала, сколько длились роды. Час? Два? Пять? Время исчезло, остались только схватки, потуги, крики акушерок: «Тужься! Давай! Ещё!» — и собственное тело, переставшее быть её собственным.
А потом — крик. Тонкий, отчаянный, самый прекрасный крик в мире.
— Девочка, — сказала акушерка, поднося к ней маленький красный свёрток. — Три кило, пятьдесят сантиметров. Здоровая.
Оксана посмотрела на дочь и забыла обо всём. О боли, о страхе, о Максиме, о трудностях, которые ждали впереди. Потому что эти синие глаза, смотревшие на неё из-под крошечных бровок, стоили всего.
— Здравствуй, Аня, — прошептала она. — Я тебя ждала.
Девочка сморщила носик и чихнула.
В палату Оксану привезли только к вечеру. Рядом с кроватью стояла детская кроватка, где посапывала Аня, завёрнутая в больничное одеяло.
За окном уже стемнело, но Оксана не спала — всё смотрела на дочь, боялась, что это сон, что она исчезнет.
В палату заглянула медсестра.
— К вам посетители, — сказала она. — Мама ваша и ещё двое детей. Пускать?
— Конечно!
Мать вошла, неся огромный пакет с передачкой. За ней семенила Пашка, тараща глаза по сторонам, а Димка зачем-то нёс воздушный шарик — красный, с нарисованной улыбкой.
— Ну показывай, — мать склонилась над кроваткой. — Ой, хорошая какая... Глаза-то синие! В кого?
— В прабабку, — улыбнулась Оксана.
Пашка подошла ближе, заглянула.
— Маленькая какая... А она чего такая красная?
— Все новорождённые красные, — засмеялась мать. — Ты тоже такая была.
— Не была! — возмутилась Пашка. — Я красивая была.
Димка долго смотрел на Аню, потом спросил:
— А она когда вырастет, со мной в футбол играть будет?
— Будет, — пообещала Оксана. — Только подрасти немного.
— Ладно, — согласился Димка и протянул шарик. — Это ей. Пусть висит.
Шарик привязали к спинке кроватки, и он тихо покачивался, как будто охранял сон маленькой Анюты.
Мать просидела до самого отбоя. Говорила о том, как теперь будут жить, что отец уже устроился на вторую работу, что Пашка с Димкой будут помогать, что не пропадём.
— Ты главное не бойся, — сказала она на прощание. — Мы справимся. Все вместе.
И Оксана вдруг почувствовала, что это правда. Что она не одна. Что за спиной — семья, пусть бедная, пусть живущая в тесноте, но настоящая.
Домой вернулись через неделю.
Встречал отец — он специально отпросился с работы, чтобы забрать дочь и внучку. Машины не было, ехали на автобусе. Оксана держала Аню на руках, а вокруг смотрели люди — кто-то улыбался, кто-то отворачивался, кому-то было всё равно.
В квартире пахло пирогами — мать постаралась. На столе стояла гора румяных ватрушек, Пашка с Димкой уже крутились рядом, но мать гоняла их, чтобы не мешали.
— Положи на мою кровать, — распорядилась она. — Я пока в зале посплю, а вы с Анюткой в комнате.
Оксана хотела возразить, но мать и слушать не стала.
— Комната ваша, — отрезала она. — Там окно большое, светло. Ребёнку полезно.
Так и началась новая жизнь.
Первые месяцы пролетели как один бесконечный день. Аня просыпалась каждые два часа — ровно, как по будильнику. Оксана вскакивала, кормила, укачивала, меняла пелёнки, и едва успевала закрыть глаза, как раздавался новый крик.
Она превратилась в зомби. Ходила по квартире, не замечая стен. Натыкалась на углы. Однажды уснула стоя, прислонившись к холодильнику, и проснулась только когда Пашка начала трясти её за плечо.
— Оксан, ты чего? Иди ложись, я с Аней посижу.
— Ты маленькая ещё, — бормотала Оксана.
— Ничего не маленькая, я уже большая. Иди.
Пашка и правда была маленькой — десять лет, худенькая, с косичками. Но с Аней она управлялась удивительно ловко. Могла и бутылочку дать, и покачать, и песенку спеть.
Димка сначала побаивался подходить к племяннице — боялся сломать. Но однажды Аня, проснувшись, посмотрела прямо на него и улыбнулась беззубым ртом. И всё — дядька растаял. Таскал ей погремушки, строил рожицы, а когда она плакала, садился рядом и начинал рассказывать про свои машинки. И Аня затихала, слушая его серьёзно, как будто понимала.
Отец приходил с работы поздно, уставший, пропахший машинным маслом. Но каждый вечер, перед тем как лечь спать, заглядывал в комнату, где спала Аня, и долго смотрел на неё.
— Красивая, — говорил он. — В наш род пошла. Вон, нос — мой, курносый. И уши, как у меня, торчат.
— Не торчат они, — улыбалась Оксана.
— Торчат-торчат, — радовался отец. — Будешь знать, чья внучка.
Мать крутилась как белка в колесе. Работала на рынке с утра до вечера, а вечером брала домашние хлопоты на себя. Готовила, стирала, гладила. Никогда не жаловалась, только иногда, когда думала, что никто не видит, садилась на табуретку и закрывала глаза руками. Сидела так минуту, потом вставала и шла дальше.
Оксана видела это и понимала: так нельзя. Нельзя, чтобы мать так вкалывала. Надо что-то менять.
В три месяца Аня начала держать головку. В четыре — переворачиваться. В пять — сидеть с поддержкой. В шесть — первый зуб.
Оксана записывала каждую мелочь в отдельную тетрадку — первую улыбку, первый смех, первую погремушку, которую Аня схватила сама. Тетрадка эта лежала на кухонном столе, и все домашние по очереди заглядывали в неё.
— О, сегодня улыбнулась! — кричала Пашка. — А вчера агукнула!
— Дай посмотреть, — тянул Димка.
— Не дам, ты порвёшь!
— Не порву!
— Порвёшь!
— Цыц! — рявкала мать. — Разорались, ребёнка разбудите.
Аня спала в своей кроватке, раскинув ручки, и улыбалась во сне. Пашка говорила, что ей ангелы снятся. Димка — что она видит сны про машинки.
— У неё мечты должны быть про что-то другое, — спорила Пашка. — Она же девочка.
— Девочки тоже любят машинки, — авторитетно заявлял Димка.
— А вот и нет!
— А вот и да!
Оксана слушала их пререкания и чувствовала, как внутри разливается тепло. Семья. Вот она, семья. Не та, что была с Максимом, где всё держалось на обещаниях, а настоящая — с шумом, криками, вечными спорами из-за пульта и горой немытой посуды.
В восемь месяцев случилось то, чего Оксана боялась больше всего.
Пришёл Максим.
Она открыла дверь и замерла. Он стоял на пороге, переминаясь с ноги на ногу. Похудевший, какой-то потасканный, но вроде бы приодетый — новая куртка, джинсы.
— Привет, — сказал он. — Не ждала?
— Чего тебе?
— Узнать, как ты. Как... ребёнок.
Оксана почувствовала, как внутри всё закипает.
— А тебе не всё равно? Ты же жениться собрался. На Катьке.
Максим поморщился.
— Ну, это... Разошлись мы. Не сложилось.
— Что значит — разошлись?
— То и значит. Не сошлись характерами. Её папа оказался не таким щедрым, как я думал. Квартиру обещал, а дал только комнату в коммуналке. И Катька... она не ты.
Оксана стояла на пороге, загораживая проход. В голове крутилось сто мыслей сразу. Впускать? Не впускать? Аня спала в комнате.
— Можно войти? — спросил Максим. — Холодно.
Она отступила.
Он вошёл, огляделся. Всё та же квартира, всё та же обстановка. Только везде валялись детские вещи — пелёнки, распашонки, погремушки.
— Ну показывай, — сказал он.
Оксана провела его в комнату. Аня спала в кроватке, раскинув руки, причмокивая во сне.
Максим долго смотрел. Потом спросил:
— Моя?
— А чья же ещё? — Оксана почувствовала, как внутри всё кипит. — Ты думаешь, я после тебя с кем-то?
— Ну мало ли, — он пожал плечами. — Жизнь есть жизнь.
— Вон отсюда, — тихо сказала Оксана.
— Чего?
— Вон. Пошёл вон.
Максим попятился.
— Ну ты чего, я же просто спросил...
— Ты пришёл, посмотрел, спросил, моя ли она. А то, что я тут ночами не сплю, что молоко пропадало, что орала от боли, когда рожала — тебе же всё равно. Ты же не спрашиваешь, как я. Тебе только своё надо. Вали.
Максим ушёл. Хлопнула дверь.
Оксана села на пол и разрыдалась. Проснулась Аня и тоже заплакала. Они сидели и плакали вдвоём, пока мать не пришла с работы.
— Что случилось? — испугалась мать.
— Максим приходил.
— И что?
— Ничего. Просто посмотрел и ушёл.
Мать обняла её.
— Не плачь. Ещё наплачешься. Такие будут приходить и уходить. А дочь останется.
Максим стал появляться раз в месяц.
То позвонит, то зайдёт. Спросит, как Аня, оставит тысячу-другую (но чаще не оставлял), посидит пять минут и уйдёт. Иногда играл с Аней, когда та не спала. Но чувствовалось — не свой. Чужой.
— Он как проверяющий, — жаловалась Оксана Наташке. — Придёт, посмотрит, оценит и уйдёт.
— А ты не пускай.
— Не пускала — он обижается. Говорит, я ребёнка от него прячу. Потом в суд подаст, на алименты подаст, доказывай, что я хорошая.
— А ты хорошая?
— Дура ты, Наташка.
Подруги смеялись, но проблема оставалась.
Однажды Максим пришёл с девушкой. Новой. Представил — Лена.
— Хочу, чтобы Аня знала, — сказал он. — Это моя девушка. Она будет с ней общаться.
Оксана смотрела на эту Лену — молодая, накрашенная, с длинными ногтями, которыми она явно не собиралась пелёнки стирать.
— Зачем? — спросила Оксана.
— Ну как зачем? Чтобы ребёнок привыкал.
— К кому?
— Ко мне. И к Лене.
Оксана почувствовала, как внутри закипает злость.
— Ты ей кто? Ты приходишь раз в месяц, деньги не платишь, на вопросы не отвечаешь. И хочешь, чтобы я твою Лену в дом пускала? Чтобы Аня привыкала к тётям, которые через месяц исчезнут?
— Не исчезнут.
— Ага, как Катька не исчезла?
Максим покраснел. Лена надула губы.
— Пошли отсюда, — сказала Оксана. — Оба.
И захлопнула дверь.
Мать, слышавшая разговор из кухни, только покачала головой.
— Правильно, дочка. Нечего им тут делать. Сами справимся.
Когда Ане исполнился год, Оксана впервые задумалась о том, чтобы выйти на работу.
Денег катастрофически не хватало. Мать работала на износ, отец тоже, Пашке нужна была школьная форма, Димка хотел новый рюкзак. А тут ещё памперсы, смеси, одежда — Аня росла быстро, вещи становились малы.
— Надо устраиваться, — сказала Оксана Наташке. — В ясли отдам, а сама пойду работать.
— Куда?
— Не знаю. Куда возьмут.
Она обзвонила несколько садиков. В государственные ясли брали с полутора лет, но мест не было — очередь на год вперёд. Частные ясли стоили бешеных денег — половина зарплаты уходила бы только на них.
— Что делать? — растерялась Оксана.
— Ищи работу с ребёнком, — посоветовала Наташка. — Вон, некоторые ногами моют подъезды, детей с собой берут. Или уборщицей в офис — там можно после закрытия, когда люди ушли.
Оксана нашла работу в небольшом офисе. Убиралась вечером, с семи до десяти. Аню брала с собой. Ставила автокресло в угол, давала игрушки, а сама мыла полы. Аня сидела, играла, иногда засыпала. Офисные работники оставляли печенье, конфеты.
— Ребёнку нельзя столько сладкого, — вздыхала Оксана, но конфеты брала. Дома было не до сладостей.
Вечером, когда они возвращались, Аня спала у неё на руках. Оксана тащила сумку со сменной одеждой, пакет с мусором (выбрасывала по дороге) и спящего ребёнка. Иногда сил не было даже раздеться — падала на кровать прямо в куртке.
Но по утрам Аня просыпалась, смотрела на неё своими синими глазами и улыбалась. И Оксана понимала: ради этой улыбки она выдержит всё.
В два года Аня заболела впервые.
Температура под сорок, кашель, насморк. Оксана не спала трое суток, поила, обтирала, сбивала температуру. На работу пришлось отпроситься — начальница, тётка лет пятидесяти, посмотрела и сказала: «Сиди с ребёнком, не уволят. Сама такая была».
Максим узнал, позвонил.
— Чего молчишь? Аня болеет?
— Болеет.
— Помочь надо?
— Надо. Денег нет на лекарства.
Он приехал через два дня. Привёз апельсины, сок, детские пюре. Денег не оставил.
— Ты чего, думаешь, апельсинами ребёнка вылечишь? — спросила Оксана.
— Я стараюсь, — обиделся Максим.
— Стараешься ты только перед своими девушками. А тут дочь болеет, а ты апельсины привёз.
Он ушёл, хлопнув дверью. Аня выздоровела через неделю. А Оксана поняла — на него надежды нет.
Пашка в это время училась в шестом классе, приходила из школы и сразу бежала к племяннице. Играла с ней, читала книжки, учила буквам. Димка, уже третьеклассник, тоже не отставал — таскал Аню на плечах, строил из кубиков башни, а она с восторгом их ломала.
— Она у нас общая, — говорила Пашка. — Мы её вместе растим.
Отец к тому времени начал сдавать. Сердце пошаливало, давление скакало. Но на Аню времени находил всегда. Сажал на колени и рассказывал сказки — свои, выдуманные, про добрых драконов и злых волшебников.
— Деда, а почему драконы добрые? — спрашивала Аня.
— Потому что в жизни всё не так, как в книжках. Иногда добрый может быть страшным, а злой — красивым.
Аня слушала, кивала и запоминала.
В три года Аня удивила всех.
Она подошла к соседке, бабе Клаве, которая жаловалась на боль в спине, положила ладошку на поясницу и сказала:
— У вас тут болит? Это пройдёт, вы просто спите на плохой подушке.
Баба Клава ахнула. Подушку ей действительно недавно дали старую, перьевую, на которой она спать не могла.
— Откуда знаешь? — спросила она.
— Не знаю, — пожала плечами Аня. — Просто вижу.
Оксана вспомнила Прасковью и вздрогнула.
— Аня, — позвала она. — Ты что-то чувствуешь? Когда на людей смотришь?
— Чувствую, — спокойно ответила Аня. — У кого болит, у кого пройдёт, у кого болеть будет. Я не знаю, откуда это. Просто есть.
Оксана обняла дочь.
— Ты только людям не говори, ладно?
— Почему?
— Испугаются. Подумают, что ты не такая, как все.
— А я не такая?
— Ты — особенная. Но об этом не всем надо знать.
Аня кивнула и убежала играть.
Но Оксана долго ещё стояла у окна, глядя на серый городской пейзаж, и думала о том, что Прасковья была права. Девочка с синими глазами действительно особенная. И вырастет она не просто так.
В четыре года Аня спасла котёнка.
Нашла его во дворе — маленького, грязного, с перебитой лапкой. Принесла домой.
— Мам, он умрёт, если мы его не вылечим.
— Аня, у нас нет денег на ветеринара.
— Не надо ветеринара. Я сама.
Она положила руки на лапку котёнка, закрыла глаза и сидела так полчаса. Котёнок сначала дрожал, потом замурлыкал, потом уснул. Утром бегал по квартире как ни в чём не бывало.
— Чудо, — сказала мать.
— Не чудо, — ответила Аня. — Просто лапка срослась.
Котёнка оставили. Назвали Барсиком. Он ходил за Аней хвостиком и спал только на её кровати.
Пашка, которой было уже четырнадцать, смотрела на племянницу с восхищением.
— Оксан, она у нас экстрасенс, что ли?
— Не знаю, — честно ответила Оксана. — Может, просто чувствительная.
— Чувствительная? Она лапку заживила!
— Значит, так надо.
Пашка хмыкнула, но спорить не стала. В свои четырнадцать она уже понимала, что мир не так прост, как кажется.
В пять лет Аня осталась без деда.
Это случилось в марте, когда за окнами уже вовсю таял снег, но по ночам ещё примораживало. Отец пришёл с работы, поужинал, пошутил с Аней, а ночью не проснулся.
Инфаркт. Скорая приехала через двадцать минут, но было поздно.
Оксана рыдала три дня. Мать держалась, но по ночам Оксана слышала, как она плачет в подушку. Пашка забилась в угол и молчала, не проронив ни слезинки. Димка, которому было уже двенадцать, убегал во двор и гонял мяч до изнеможения, чтобы не думать.
Аня вела себя странно. Подходила то к матери, то к бабушке, гладила по рукам, шептала что-то.
— Мама, не плачь, — сказала она однажды. — Дедушка теперь с бабушкой Прасковьей. Ему там хорошо.
— Откуда ты знаешь? — спросила Оксана.
— Я видела. Когда он уходил, я была рядом. Он улыбнулся и пошёл по светлой дороге. А там его ждала женщина в белом платке. Она взяла его за руку, и они ушли.
Оксана обняла дочь и заплакала. Но это были другие слёзы — благодарности.
Мать, услышав это, перекрестилась.
— Господи, — сказала она. — В кого ж ты такая?
— В вас, — ответила Аня. — В наш род.
После смерти отца стало трудно.
Мать работала на двух работах — рынок и уборка в офисе по вечерам. Оксана тоже работала — в той же офисе, где убиралась, ей предложили должность уборщицы днём. Платёжка маленькая, но всё лучше, чем ничего.
Пашка взяла на себя хозяйство. Готовила, убирала, следила за Димкой. В свои пятнадцать она стала настоящей хозяйкой.
— Ты как вторая мать, — говорила ей Оксана.
— А кто ж ещё? — пожимала плечами Пашка. — Ты с Аней, мать на работе, Димка оболтус. Надо кому-то порядок поддерживать.
Димка и правда был оболтусом. Учился кое-как, гулял до темноты, но к Ане относился трепетно. Мог бросить всё, если племянница просила почитать книжку или поиграть.
— Дядька ты мой, — говорила Аня, и Димка таял.
О техникуме Оксана уже не вспоминала. Какая учёба, когда надо выживать. Наташка, правда, приносила новости: слышала, что в техникуме есть заочное отделение, можно восстановиться, сдавать сессии раз в год.
— Попробую, — решилась Оксана. — Вдруг получится.
Сходила, поговорила с завучем. Та посмотрела на неё, вздохнула и сказала: «Пиши заявление. Переведём. Учиться будешь, когда сможешь. Аттестацию раз в год сдашь — и ладно».
Так и сделала.
Максим появлялся редко, но метко. Раз в полгода заглядывал, иногда звонил. Денег почти никогда не давал, но обещал много.
Когда Ане было шесть, он пришёл с очередной новостью.
— Я женюсь, — сказал он. — На нормальной девушке. С квартирой.
— Поздравляю, — ровно ответила Оксана.
— Я хочу, чтобы Аня бывала у нас. Выходные. Чтобы знала своего отца.
Оксана долго смотрела на него. Потом сказала:
— Ты за шесть лет ни разу не взял её на выходные. Не кормил, не гулял, не купал. Деньги не платил. И хочешь, чтобы я тебе ребёнка отдавала?
— Я буду стараться.
— Ага. Как с теми апельсинами?
Максим покраснел, разозлился.
— Ты не имеешь права! Я отец!
— Ты тот, кто написал донором спермы, — отрезала Оксана. — Иди, женись. Рожай новых. А эту не трогай.
Она захлопнула дверь и долго стояла, прислонившись к стене. Аня подошла, обняла её за ноги.
— Мама, не плачь.
— Я не плачу.
— Плачешь. Я чувствую. Не надо. Он плохой. У нас есть бабушка, Пашка, Димка. Нам хватит.
Оксана засмеялась сквозь слёзы. Ребёнок утешает мать. Вот это поворот.
В семь лет Аня пошла в школу.
Оксана провожала её в первый класс. Стояла на линейке, смотрела на дочь в огромном белом банте и чувствовала, как слёзы текут по щекам.
— Мам, ты чего? — удивлялась Аня. — Я же не навсегда. Я после уроков приду.
— Знаю, дочка. Просто радуюсь.
Аня училась хорошо. Не отличница, но твёрдая хорошистка. Учителя хвалили — спокойная, внимательная, помогает одноклассникам. А если кто-то болел, Аня могла подойти и сказать: «У тебя температура спадет к вечеру, мама даст малинового чая». И температура спадала.
— Откуда ты знаешь? — спрашивали одноклассники.
— Просто знаю, — отвечала Аня.
Учителя пожимали плечами. Но спорить не могли.
Пашка к тому времени уже закончила школу и устроилась продавцом в магазин. Димка учился в девятом, мечтал стать военным.
— Служить буду, — говорил он. — Родину защищать.
— А если война? — спрашивала мать.
— Значит, война. Но я лучше, чем кто-то другой.
Мать вздыхала, но не спорила.
В девять лет Аня спасла одноклассника.
У мальчика случился приступ аппендицита на уроке, никто не понял, что происходит. Аня подошла, положила руку на живот и сказала:
— У него аппендицит. Надо срочно в больницу.
Учительница испугалась, вызвала скорую. Врачи подтвердили: аппендицит, гнойный, ещё немного — и был бы перитонит.
Мама того мальчика пришла к Оксане домой. Принесла огромный торт и плакала.
— Спасибо вашей дочери, — говорила она. — Спасибо. Если бы не она...
— Не за что, — ответила Оксана. — Она у меня такая.
Аня смущалась, пряталась за спину матери.
— Я ничего особенного не сделала, — сказала она. — Просто чувствую.
После этого случая в школе к ней стали относиться по-разному. Кто-то с восхищением, кто-то с опаской. Но Аню это не волновало. У неё была семья, были любимые тётя и дядя, был кот Барсик, были книги и травы, которые она собирала с бабушкой на даче.
А бабушка, глядя на неё, часто вздыхала и говорила:
— Вся в Прасковью. Наша порода.
В двенадцать лет Аня твёрдо решила: буду врачом. Детским врачом.
— Почему детским? — спросила Оксана.
— Потому что дети не должны болеть. Они должны расти и радоваться.
Оксана вспомнила Прасковью. «Спасёт много жизней». Тогда она не придала значения этим словам. А теперь понимала: всё сбывается.
— А ты не боишься? — спросила она.
— Чего?
— Что не сможешь? Что сил не хватит? Что будешь терять пациентов?
Аня помолчала, потом ответила:
— Буду терять. Но если я спасу хотя бы одного — уже не зря. Так бабушка Прасковья говорит.
Пашка, сидевшая тут же, хмыкнула.
— Ты у нас святая, Анька.
— Нет, — серьёзно ответила Аня. — Просто человек, который хочет помогать.
В девятом классе Аня пошла в медицинский кружок при больнице.
Там учили делать уколы, измерять давление, накладывать повязки. Аня схватывала всё на лету. Руководительница кружка, пожилая женщина с добрыми глазами, однажды сказала Оксане:
— У вашей дочери дар. Настоящий дар. Я за сорок лет работы такое видела раза три.
— Я знаю, — ответила Оксана. — У нас в роду это было.
— Берегите её.
— Берегу.
Домой Аня возвращалась уставшая, но счастливая.
— Мам, сегодня мы делали перевязки. Я так боялась сначала, а потом поняла — это как с котёнком. Надо просто чувствовать.
— Чувствуй, дочка. Это твоё.
Пашка к тому времени уже вышла замуж, жила отдельно, но часто приезжала. Димка поступил в военное училище, приезжал редко, но когда приезжал — носил Аню на руках, хоть она уже была выше его.
— Дядька ты мой, — смеялась Аня.
— Племяшка ты моя, — отвечал Димка.
Аня закончила школу с золотой медалью. Поступила в медицинский институт на бюджет.
Оксана плакала от гордости.
— Ты у меня умница, — говорила она. — Ты у меня самая лучшая.
— Мам, без тебя бы ничего не было, — отвечала Аня. — Ты для меня всё сделала. И ты, — она обернулась к Пашке и Димке (Димка специально приехал на вручение), — тоже.
Пашка обняла её.
— Ладно, ладно, артистка. Учись хорошо, а мы тут поддержим.
Димка подкинул племянницу к потолку (она хоть и была выше его, но лёгкая).
— Горжусь тобой, Анька!
Мать стояла в дверях и улыбалась. Она вспомнила ту новогоднюю ночь. Две полоски на тесте. Отчаяние. Страх. И голос Прасковьи: «Терпи, казак. Атаманом будешь».
— Атаманом, — прошептала она.
— Что, мам? — переспросила Аня.
— Ничего, дочка. Просто вспомнила кое-что.
Конец третьей части.
Анонс следующей части:
Аня начинает учёбу в институте, её дар становится сильнее. Максим снова объявится — и на этот раз его визит перевернёт всё. Пашка и Димка вырастут и пойдут своим путём. Четвёртая часть — о взрослении, о выборе и о том, что даже в самой трудной семье есть место любви.
Другие рассказы автора:
• «Черёмуховый туман» — семейная сага о трёх сёстрах, любви и предательстве.
• «Белый свет в конце войны» — роман о любви времен ВОВ
• «Нарушенный обряд» — мистический рассказ.
Подпишитесь на канал «Жизнь как на ладони», чтобы не пропустить продолжение!
👉 Жмите «Подписаться» и следите за новыми главами. Ваши комментарии и лайки — лучшая поддержка для автора. ❤️