Роман в четырёх частях
Посвящается всем, кто ждал и дождался. И тем, кто не дождался.
Часть первая. Три похоронки
Ленинград, 1923–1942
Глава 1. Запах счастья
В детстве Лиде казалось, что счастье пахнет хлебом и только что выглаженным ситцем.
Хлеб мать пекла по субботам — огромные караваи с хрустящей корочкой, от которой, если отломить горячий кусочек, шёл такой пар, что запотевали окна. А ситцем пахло от отцовских рук — он шил на старой «Зингер», и пальцы у него всегда были чуть влажные, пахли тканью и железом.
Квартира на Петроградской стороне была коммунальной, с высокими потолками и вечными сквозняками. Своя комната — двенадцать метров, зато с окном во двор-колодец, где всегда играли дети, сушилось бельё и пахло жареной картошкой из общей кухни.
— Митрофанычи, обедать! — кричала мать, и они слетались, как воробьи: Володька, Женька, Витька, Лидка и Нюрка, которая вечно путалась под ногами.
Володя, старший, 1918 года, был серьёзный, как маленький старичок. В пятнадцать лет уже проверял у Лиды уроки и гонял младших, чтоб не шумели, когда отец работает. Женя, 1920-го, — полная противоположность: балагур, гармонист, душа компании. Он мог завести толпу одним взглядом, а уж когда растягивал меха — девки сбегались со всего двора. Витя, 1922-й, — тихий, с мечтательными глазами, вечно рисовал что-то в самодельных блокнотах. Он мог часами стоять перед полотнами в Эрмитаже, куда его пускали бесплатно как школьника, а дома, когда не хватало бумаги, рисовал углём прямо на обоях. Мать ругалась, отец вздыхал: «Не тронь, может, художник растёт».
Лида была между ними — не старшая, но и не младшая. Три брата носили её на руках: Володя учил, Женя смешил, Витя рисовал её портреты — смешные, угловатые, но такие родные. А Нюрка, родившаяся в 1925-м, всё время цеплялась за Лидин подол и смотрела на всех огромными серыми глазами.
— Две мои ласточки, — говорила мать, глядя на них.
Жили небогато, но дружно. Отец шил хорошо, заказов хватало, чтобы прокормиться. Мать держала дом в кулаке — никто не смел сорить, не смел лениться, не смел жаловаться. «Руки есть, голова есть, — говорила она, — значит, проживём».
Иногда по вечерам, когда работа была сделана, отец доставал папиросу, садился у окна и смотрел на закат. Лида любила подкрасться сзади, обнять его за шею и прижаться щекой к колючей щеке.
— Тятя, а ты чего грустный?
— Не грустный я, дочка. Я счастливый. Детей полон дом, жена красавица, работа есть. Чего ещё надо? Главное, чтобы войны не было.
— А война будет?
— Не дай бог, — он крестился мелко, привычно. — Не дай бог.
Не уберёг.
Глава 2. Воскресенье, которое стало чёрным
22 июня 1941 года Лида собиралась на пляж.
Она крутилась перед маленьким зеркальцем в прихожей, примеряя новое платье — ситцевое, в мелкий цветочек, которое отец сшил ей к выпускному. Коса русая уложена короной, на щеках румянец от волнения.
— Лидка, да хороша ты, хороша, — смеялась Нюрка, вертясь рядом. — Возьми меня с собой!
— Малышка ещё. Вот вырастешь — возьму.
Мать собирала узелок с едой — варёные яйца, огурцы, краюху хлеба, завёрнутую в чистую тряпицу. Солнце пекло немилосердно, даже в комнате было душно.
В двенадцать часов по радио что-то сказали.
Лида не запомнила слов — запомнила только лицо соседки, тёти Клавы, которая выскочила в коридор с круглыми глазами и закричала:
— Война! Немцы напали!
Мать выронила узелок. Яйца покатились по полу. А Лида стояла у зеркала, смотрела на своё отражение и не могла понять: почему мир не рухнул прямо сейчас? Почему солнце светит, птицы поют, а в форточку доносится запах пирожков из соседней квартиры?
Война вошла в их дом не с этим известием. Она вошла позже — с серыми треугольниками похоронок.
Глава 3. Эвакуация
Первой уезжала соседка, тётя Мария Ивановна. Муж её, дядя Коля, работал на Кировском заводе, и ему дали бронь.
— Коля, может, не надо? — причитала тётя Мария, заматывая в платки трёхлетнего Петьку и полуторагодовалую Зину. — Вместе как-нибудь...
— Надо, Маша, — отвечал дядя Коля, и Лида видела, как у него дрожат руки, когда он затягивал ремни на чемодане. — Завод останавливать нельзя. Танки нужны. А вы переждите в тылу. Я следом...
Они оба знали: «следом» может не случиться никогда.
Лида помогала нести узлы до грузовика. Тётя Мария была белая, как мел, прижимала к себе детей. Петька ревел, Зина спала, укачанная дорогой.
— Держись, тёть Маш, — сказала Лида на прощание. — Вернётесь ещё.
— Дай-то бог, доченька. Вы тут берегите себя.
Грузовик тронулся, увозя соседку в неизвестность. Дядя Коля остался один в опустевшей комнате. Через два дня он ушёл на завод и пропадал там сутками. А через месяц пришла повестка — бронь сняли, заводчан отправляли в ополчение. Дядя Коля ушёл и не вернулся. Погиб под Лугой в сентябре сорок первого.
Лида часто думала потом: получила ли тётя Мария похоронку там, в эвакуации? Или, может, известье потерялось, и она до сих пор ждёт своего Колю?
Глава 4. Первый треугольник
Володя ушёл добровольцем в первые же дни.
Мать провожала на вокзале — стояла, поджав губы, не плакала. Только когда поезд тронулся, прижалась лицом к Лидиному плечу и завыла — тихо, по-звериному, чтобы никто не слышал.
— Ничего, мама, — шептала Лида, гладя её по спине. — Вернётся. Он сильный.
Похоронка пришла через три месяца. Под Вязьмой.
Лида держала в руках этот серый треугольник и не верила. Володя — учитель математики, который всегда знал ответы на все вопросы. Володя, который проверял у неё диктанты и никогда не ставил двоек, потому что жалел. Как его могло не стать?
Мать слегла. Лежала пластом, смотрела в потолок, молчала. Отец ходил тенью, не зная, как помочь. Нюрка забилась в угол и тихо выла, зажимая рот ладошкой.
А Лида сидела у окна и смотрела на пустую улицу. Внутри было пусто и холодно, как зимой в нетопленой комнате.
Глава 5. Второй
Женя погиб под Сталинградом в декабре сорок второго.
Похоронку принёс тот же почтальон, тётка Нюра с первого этажа — она уже не плакала, разносить такие вести, глаза у неё были сухие и страшные.
— Примите, — сказала и ушла, низко опустив голову.
Мать встала с постели. Впервые за три месяца поднялась, подошла к иконе, долго стояла. А потом сказала Лиде:
— Обувайся. Пойдём в церковь. Свечки поставим.
В церкви было пусто, пахло ладаном и сыростью. Лида смотрела на тёмные лики и не могла молиться. Внутри всё окаменело. Она вдруг поняла, что уже не помнит Жениного голоса. Помнит, как он смеялся, как играл на гармошке, как дразнил её — а голос забыла. И от этого стало ещё страшнее.
Глава 6. Третий
Витя погиб в девятнадцать лет. В январе сорок третьего. Под Ленинградом, совсем рядом — не успели эвакуировать его часть.
Третью похоронку мать приняла молча. Посмотрела на бумажку, положила на стол и села. И больше не встала — так и сидела у окна, перебирая чётки, глядя на улицу невидящими глазами.
Витя оставил после себя папку с рисунками. Дом, мать за шитьём, портрет Лиды углём на обрывке обоев. Лида сняла тот обрывок со стены, сложила аккуратно и спрятала на груди, под кофтой. Он был ещё тёплым, будто Витя только что держал его в руках.
Ночью, когда все уснули, Лида вышла на лестницу, села на ступеньку и заплакала в первый раз. Плакала беззвучно, зажимая рот ладонью, чтобы никто не слышал. О Володе, о Жене, о Вите, о матери, о себе. О том, что больше никогда не будет воскресных обедов, споров, смеха, Женькиной гармошки.
Война забрала трёх её братьев. И Лида вдруг поняла, что не может больше сидеть дома.
Глава 7. Решение
В военкомат она пошла в феврале.
Капитан, принимавший заявления, был усталый, с красными от недосыпа глазами. Таких, как Лида, проходило через него сотни — девчонки, у которых война отняла всё, шли мстить.
— Сколько лет? — спросил он, не поднимая головы.
— Девятнадцать. В мае двадцать будет.
— Образование?
— Десятилетка. И швея. Отец портной, я помогала.
Капитан поднял глаза. Посмотрел внимательно: худенькая, невысокая, коса русая, глаза большие, серые, смотрят твердо.
— Швеи нужны в тылу. В госпиталях, бельё шить.
— Я на фронт хочу.
— Там стрелять надо.
— Научусь.
Он вздохнул и поставил резолюцию.
На курсах Лида научилась стрелять из винтовки, из пулемёта, метать гранаты. Инструктор, пожилой сержант с обмороженным лицом, хмыкал:
— Злая ты, девка. Хорошо. Злость на войне — первое дело.
В марте сорок второго её определили в зенитно-пулемётный расчёт. Тридцать седьмой зенитно-артиллерийский полк, четвёртая батарея.
Глава 8. Прощание
Мать провожала молча. Только на вокзале вдруг схватила за руку, прижалась мокрым лицом:
— Лида, доченька... ты вернись. Хоть ты вернись. У меня больше никого не осталось.
Нюра висела на шее, рыдала навзрыд, размазывая слёзы по щекам:
— Лида, я тоже пойду! Как только можно будет — пойду! Я без тебя не могу!
— Не смей, — отрезала Лида строго. — Мать одну не оставляй. Ты теперь за старшую.
Она чмокнула мать в холодную щёку, прижала к себе Нюру, отца, который стоял столбом и мелко крестил её вслед, и шагнула в вагон.
Теплушка пахла махоркой, потом, сырой шинелью и дорогой. Лида села у окна, смотрела, как уплывает перрон, как тает вдали фигурка матери, как исчезает за поворотом родной город.
— Ничего, — шептала она. — Ничего. Я вернусь. Я обязательно вернусь.
Война только начиналась.
Часть вторая. Передовая
*1942–1944*
Глава 9. Первый бой
Их батарею бросили под Ржев в мае сорок второго. Лида тогда ещё не знала, что это место станет одним из самых страшных на всей войне. «Ржевская мясорубка» — так потом назовут это историки. А тогда было просто: приказ держать высоту.
Первый налёт случился на рассвете.
Лида спала в землянке, вповалку с другими девчонками. Спали в шинелях, не раздеваясь, потому что в любую минуту — тревога. И она пришла.
Вой сирены разорвал утреннюю тишину. Лида вскочила, натянула пилотку, схватила каску — и к пулемёту.
— Воздух! — орал старшина. — Зенитчицы, к бою!
Она бежала по ходу сообщения, и сердце колотилось где-то в горле. Страх — липкий, противный — застилал глаза. Ноги подкашивались, руки тряслись. Но тело делало своё: зарядить, прицелиться, ждать.
— Есть контакт! — закричала наводчица Клава. — Слева, три «юнкерса»!
Лида нажала на гашетку. Пулемёт задрожал, застучал, выбрасывая гильзы. Она не видела, попала или нет, просто стреляла, пока не кончилась лента. Пальцы закоченели, уши заложило от грохота.
Когда всё стихло, она опустилась на дно окопа и разрыдалась. Не от боли, от напряжения. Всё тело трясло, зубы стучали, слёзы текли ручьём.
Клава подползла, обняла:
— Ничего, сестричка, первый бой всегда такой. Привыкнешь.
— Я не хочу привыкать, — всхлипнула Лида.
— Придётся.
Клава была старше, из-под Москвы, уже год на фронте. Спокойная, уверенная, с твёрдыми руками и печальными глазами. Она стала для Лиды наставницей и подругой.
Глава 10. Клава
В августе Клаву убило.
Прямое попадание в окоп. Лида сидела рядом, чистила пулемётную ленту, когда раздался взрыв. Её отбросило, засыпало землёй. Она откопала себя, отплевалась, подползла к тому месту, где только что была Клава.
Ничего не осталось. Только воронка и кусок гимнастёрки на кусте, и чей-то ботинок, обгоревший, страшный.
Лида смотрела на этот ботинок и не могла пошевелиться. Ещё час назад они пили чай из одной кружки, и Клава смеялась над письмом от жениха. Ещё час назад она была живая.
А теперь — только ботинок и тишина.
Лида не заплакала. Она встала, отряхнулась и пошла к командиру докладывать. Внутри что-то оборвалось. Та самая злость, о которой говорил инструктор, заполнила пустоту.
С тех пор она перестала бояться. Совсем. Стреляла хладнокровно, прицельно. Подруги по батарее говорили: «Лида, да ты как машина». А она молчала. Ей нечего было им ответить.
Глава 11. Ночные разговоры
Жили девчонки в землянке, вповалку, греясь друг о дружку. Ночью, когда не было налётов, они пели. Под гармошку, которую где-то раздобыла Тося из Казани.
Пели про синий платочек, про Катюшу, про Огонёк. Пели тихо, чтобы немцы не услышали, но душевно. У Тоси голос был высокий, чистый, аж за душу брал. Лида сначала не пела — голоса не было, думала. А потом Тося сказала: «Ты не голосом пой, ты душой пой». И она запела. Оказалось, есть голос, просто спрятан глубоко.
Письма от матери приходили редко. Почта работала с перебоями. Нюра писала чаще — училась на курсах медсестёр, рвалась на фронт.
«Лида, я скоро приеду к тебе, — писала она. — Ты не думай, я не маленькая. Я тоже хочу помогать. Мать держится, отец работает. Но я так по тебе скучаю, сил нет. Ты береги себя, слышишь?»
Лида отправила ей строгое письмо: «Сиди дома. Мать береги. Навоюешься ещё».
Но Нюра не послушалась.
Глава 12. Встреча
Весна сорок третьего выдалась ранней. Снег сошёл уже в апреле, земля пахла прелью и надеждой. Их батарею отвели в тыл на переформировку. Стояли в разбитой деревне под Вязьмой.
В тот день Лида сидела на крыльце уцелевшей избы, расстелив на коленях пулемётную ленту. Солнце припекало, хотелось скинуть шинель, но форма есть форма. Она чистила патроны, вдалбливая в себя: нельзя расслабляться, нельзя думать о хорошем, война не кончилась.
— Девушка, а девушка, подвезите до Берлина?
Голос был весёлый, нахальный, с деревенским оканьем. Лида подняла голову.
Перед ней стоял парень. Белобрысый, глаза синие-синие, в улыбке щербинка — переднего зуба не хватало. Гимнастёрка промасленная, на плечах — шофёрские петлицы. И глаза — такие светлые, будто в них само небо отражается.
— Чего уставился? — буркнула Лида, отворачиваясь. — Сам доедешь.
— А я и не прошу, чтоб везли, — он присел рядом на корточки, заглянул в лицо. — Я курить хочу. Третий день без махорки. А у тебя, гляжу, кисет торчит. Угостишь?
Кисет был отцовский, с махоркой. Лида курить не умела, но таскала для бойцов — чтоб легче было знакомиться, вливаться в мужской коллектив.
— На, — протянула она.
Он свернул цигарку ловко, в одно движение. Затянулся, прикрыв глаза от удовольствия. Выдохнул дым и вдруг сказал серьёзно:
— Спасибо, красавица. Век не забуду. А звать-то тебя как?
— Лидия.
— А я Иван. Из-под Владимира я. Слыхала про такие места?
— Слышала. Город такой есть.
— Не город — деревня. Глухомань. А ты откуда?
— Из Ленинграда.
Он присвистнул:
— Ленинградка, значит. Блокадница?
— Повезло, успела уйти к тётке, когда кольцо сомкнулось. Родители в городе остались, — она осеклась. Не рассказывать же про трёх братьев, про мать с погасшими глазами.
Он понял. Не спросил больше. Сказал только:
— Тяжёлое время, Лида. Но ничего. Переживём.
И пошёл по своим делам, насвистывая что-то незатейливое.
А Лида смотрела ему вслед и вдруг поймала себя на том, что уголки губ сами собой ползут вверх. Первый раз за два года войны.
Глава 13. Письма
Они встретились снова через неделю. Иван приехал на полуторке к их батарее — привёз боеприпасы. Увидел Лиду, заулыбался во весь рот:
— О, ленинградка! Живая?
— Как видишь.
— А я вот завтра на передовую. Снаряды везу. Может, свидимся ещё?
— Может.
Он постоял, помялся, потом достал из-за пазухи свёрток:
— На, держи. Мать прислала, сало. Я себе оставил, но тебе нужнее. Вон какая худая.
Лида хотела отказаться, но он уже сунул свёрток в руки и прыгнул в кабину.
— Бывай, ленинградка! Береги себя!
И уехал.
А Лида стояла с салом в руках и глупо улыбалась. Тося, проходившая мимо, хмыкнула:
— Влюбилась, Лидка? Смотри, шофёры они такие — ветреные.
— Ничего я не влюбилась, — отмахнулась она, но щёки предательски горели.
Потом была полевая почта. Иван писал часто — коряво, без знаков препинания, зато от души. Про то, как везёт снаряды под обстрелом, как ночует в кабине, как вспоминает её глаза.
«Лида, я как тебя увидел, так и понял — моя, — писал он. — Ты не думай, я серьёзный. У меня кроме полуторки и матери с братом никого нет. А ты есть. И я тебя никому не отдам».
Лида отвечала реже — некогда было, да и не умела она писать про чувства. Но каждое письмо перечитывала по десять раз, пряча под подушку.
Глава 14. Ночной разговор
Однажды, в конце лета, им удалось встретиться на нейтральной полосе — между расположением их частей. Сидели в лесу, на поваленном дереве, жгли маленький костерок. Искры летели в чёрное небо, пахло дымом и хвоей.
— Расскажи про себя, — попросила Лида.
Иван долго молчал, смотрел в огонь. Потом заговорил:
— Мы с братом в детдом попали. Мать одна тянула, тяжело было. Голодали страшно. Я помню, как хлеба хотелось — до рези в животе. А в детдоме кормили. Зимой валенки давали. Я брата всё время за руку держал, чтоб не потерялся. Он младше меня на два года.
— А где брат теперь?
— На фронте. Под Курском воюет. Живой пока, слава богу. Переписываемся. Мать одна в деревне, ждёт нас обоих. А ты? Расскажи про своих.
Лида молчала долго. А потом выдохнула всё — про Володю, про Женю, про Витю, про мать, которая после третьей похоронки так и не оправилась, про отца, который ослеп почти от слёз.
Иван слушал, не перебивая. А когда она замолчала, вдруг взял её руку в свои — большие, мозолистые, с чёрной каймой под ногтями от вечной возни с мотором.
— Ты сильная, Лида, — сказал он. — Таких, как ты, мало. Я рядом с тобой сам сильнее становлюсь.
Она заплакала. В первый раз за долгое время. Не от горя — оттого, что кто-то наконец увидел за этой бронёй ту самую девчонку, которая когда-то бегала на речку ловить пескарей и верила, что жизнь будет долгой и счастливой.
Глава 15. Обещание
Летом сорок четвёртого их часть перебросили под Минск. Иван тоже был там — его полуторка таскала снаряды для наступающих войск.
В одну из ночей они сидели в разрушенном сарае, укрывшись одной шинелью. Снаружи стреляли, но далеко, и это было почти спокойно. Дождь барабанил по дырявой крыше, ветер задувал в щели, но им было тепло вдвоём.
— Лида, — сказал Иван вдруг. — Выходи за меня.
Она опешила:
— Ты что, с ума сошёл? Какая сейчас свадьба? Война кругом.
— А мне плевать на войну. Я жить хочу. С тобой. Если вернёмся — распишемся. А если нет... — он запнулся, в горле пересохло. — Если нет, то хоть знать буду, что ты моя.
Она смотрела на него в темноте, видела только отблески дальних разрывов в его глазах. Белобрысый, щербатый, с вечной сажей на лице, с усталыми глазами, в которых горел огонь. И поняла: это оно. То, чего она не ждала. То, что выжигала в себе, считая ненужным на войне.
— Дурак ты, Иван, — прошептала она. — Конечно, да.
Он обнял её так крепко, что затрещали кости. И долго не отпускал, уткнувшись лицом в её волосы.
Больше они к этому не возвращались. Но знали: теперь они вместе. Навсегда.
Часть третья. Госпиталь и Берлин
*1945*
Глава 16. Последний бой
Наступление на Берлин началось в середине апреля.
Лида сбилась со счёта, сколько раз они отражали налёты. Немцы дрались отчаянно, как загнанные звери, понимая, что это конец. Небо гудело днём и ночью, земля ходила ходуном от разрывов, а Лида всё ловила себя на том, что в перерывах между стрельбой думает не о Победе, а о нём. Где он сейчас? Жив ли?
Иван пропал на четвёртый день наступления.
Сначала она не придала значения — связь работала с перебоями, письма шли долго. Но когда минуло пять дней, а от него не было ни слуху ни духу, Лида забеспокоилась не на шутку. Сердце ныло, сосало под ложечкой, руки не находили места.
На шестой день она поймала попутку и поехала в ту часть, где стояли шофёры.
— Соколов? — переспросил замполит, усталый капитан с седой головой и воспалёнными глазами. — Тяжело ранен ваш Соколов. Вчера пришло извещение. Полуторка его на мине подорвалась, под самым Берлином. В госпитале он, в полевом.
Лида не помнила, как добралась обратно. Всё плыло перед глазами, земля уходила из-под ног, стены качались. Только одна мысль билась в висках: «Жив! Жив, сволочь такая!» И тут же другая, ледяная: «А если без ног? Без рук? Без глаз?»
Она отпросилась у командира батареи. Тот посмотрел на её лицо — белое, с тёмными кругами под глазами, с трясущимися губами — и сказал коротко:
— Езжай. Трое суток даю. Потом чтоб как штык.
Глава 17. Дорога
Дорога до госпиталя заняла полдня.
Лида тряслась в кузове попутной полуторки, вцепившись в борт побелевшими пальцами. В голове было пусто, только сердце колотилось где-то в горле. Ветер хлестал по лицу, выдувал слёзы, но она не чувствовала ничего.
Мимо проплывали разбитые немецкие городки, сгоревшие танки, воронки от бомб. Иногда встречались колонны пленных — грязные, оборванные, с потухшими глазами. Лида смотрела на них и не чувствовала ненависти. Только усталость и одно желание: скорее, скорее, скорее...
Ноги затекли, спину ломило, но она не замечала. Всё её существо было там, впереди, в той белой палате, где лежал он.
Глава 18. Белая палата
Госпиталь разместился в бывшем немецком особняке — красивом, с колоннами и высокими окнами, но теперь обшарпанном, с выбитыми стёклами, заколоченными фанерой. Во дворе стояли санитарные машины, носилки, сновали медсёстры в залитых кровью халатах. Пахло карболкой, йодом и чем-то сладковато-тошнотворным — запахом гnиющей пlоти, который Лида уже хорошо знала.
Она вбежала в приёмный покой, чуть не сбив с ног пожилого фельдшера с закатанными рукавами.
— Соколов Иван, где он? — выдохнула она. — Шофёр, из мотострелкового полка, четвёртого...
Фельдшер посмотрел на неё устало, даже без злости:
— Девушка, у нас тут двести человек. По фамилиям не помним. Идите по палатам, ищите.
По палатам...
Лида пошла. Первая палата — длинный коридор, заставленный койками в два ряда. Стоны, всхлипы, запах пота и крови. Она вглядывалась в каждое лицо — чужие, чужие, чужие. Вторая, третья, четвёртая... Ноги подкашивались, сердце колотилось всё сильнее, дыхание перехватывало.
В пятой палате, в самом дальнем углу, у окна, она увидела знакомые белокурые волосы. Они торчали из-под бинтов — грязные, слипшиеся, но свои, родные. Узнаваемые до боли.
— Ваня... — выдохнула она и рванула через всю палату, расталкивая койки, не замечая удивлённых взглядов.
Он лежал с закрытыми глазами, лицо белое, как подушка, даже губы белые. Голова замотана бинтами, из-под них проступали бурые пятна. Левая рука на перевязи, поверх одеяла — гипсовая глыба вместо ноги.
Лида упала на колени перед койкой. Больно ударилась, но не почувствовала. Схватила его здоровую руку — горячую, сухую, с чёрной каймой под ногтями, та самая, которой он сворачивал цигарку, которой гладил её по голове, которой держал баранку своей полуторки — и прижалась к ней губами.
— Ваня... — шептала она сквозь слёзы, которые наконец-то хлынули ручьём. — Ваня, родной мой, слышишь? Это я, Лида. Я пришла. Я здесь, Ваня. Открой глаза, пожалуйста. Ну пожалуйста...
Он не открывал глаз. Только веки дрогнули и снова замерли.
— Он без сознания вторые сутки, — раздался голос над ухом. Молоденькая медсестра в застиранном халате, вся в крови, усталая, но с добрыми глазами, поправила капельницу. — Контузия тяжёлая, осколок в голове. Еле вытащили. И нога... перелом осколочный, но, говорят, ходить будет.
— Будет? — Лида подняла на неё заплаканные глаза, в которых зажглась надежда. — Точно будет?
— Обещают. Если выживет, конечно. — Медсестра вздохнула и пошла дальше, к другим раненым.
«Если выживет».
Эти два слова упали в душу ледяными глыбами. Лида снова приникла к его руке.
— Ты должен выжить, слышишь? — зашептала она горячо, почти сердито, в самое ухо. — Ты мне обещал! Жениться на мне обещал! Домой обещал вернуться! Ты не имеешь права, понял? Не имеешь права умирать! Я тебя выходила, вымолила, выстрадала! Ты мой! Мой, слышишь?
Она говорила и говорила, сама не зная что. Выплёскивала всё, что накопилось за эти дни страха и отчаяния. Про свою батарею, про подруг, про то, как ждала его писем, про то, как боялась, что не успеет попрощаться. Про мать, про братьев погибших, про Нюру, которая тоже на фронте. Про то, как они будут жить после войны — обязательно вместе, обязательно счастливо. Про дом, про детей, про старость.
— У нас будут дети, Ваня, — шептала она. — Двое. Нет, трое. Володька, в честь брата. И Анютка, в честь сестры. И Витька, самого младшего. Ты будешь их учить шоферить, а я — шить. И мы будем старыми-старыми, и внуки будут, и правнуки. Ты слышишь? Ты должен жить, чтобы это всё было.
Она не заметила, как стемнело. Медсёстры зажгли керосиновые лампы, принесли ужин раненым — жидкий суп, кусочек хлеба. Лиде никто ничего не сказал — привыкли уже к таким, как она, жёнам и невестам, сидящим у коек.
И вдруг она почувствовала слабое движение. Рука Ивана чуть заметно сжала её пальцы. Совсем чуть-чуть, почти неуловимо.
— Лида... — голос был хриплый, еле слышный, но это был его голос. Самый родной голос на свете.
— Ваня! — она вскинулась, заглянула в лицо.
Он открыл глаза — один, второй был под бинтом. Глаз мутный, непонимающий, но смотрел прямо на неё. В нём плескалась боль, страх и... узнавание.
— Ты... здесь... — выдохнул он. — А я думал, померещилось... Голос твой слышу... думал, бред, мерещится...
— Я здесь, Ваня. Я приехала. Не бред. Я живая, настоящая. — Она схватила его ладонь и прижала к своей щеке, мокрой от слёз. — Чувствуешь? Щека тёплая, мокрая. Я плачу, Ваня. По тебе плачу.
— Живая... — повторил он, и в мутном глазу блеснула слеза. — А я... того... чуть не того... Полуторку жалко... новая была...
— Дурак ты, — засмеялась сквозь слёзы Лида. — Полуторку ему жалко! Ты живой — вот что главное!
Он попытался улыбнуться привычной щербатой улыбкой, но вместо улыбки вышла гримаса боли.
— Голова трещит... и нога... Лида, я без ноги, что ли? — В голосе его был страх, настоящий, детский.
— С ногой ты, с ногой! Перелом, срастётся. Ходить будешь, и шоферить будешь. Медсестра сказала. Врач сказал. Обещали.
— Врёшь, поди...
— Не вру. Вот те крест, не вру. — Она перекрестилась на всякий случай, хотя в бога не очень-то верила, но сейчас была готова на всё.
Он закрыл глаз, обессилев. Но руку не отпускал. Так и лежали: он — в забытьи, она — рядом, гладя его ладонь, шепча что-то ласковое, успокаивающее, бесконечное.
Глава 19. Операция
Ночью Ивана забрали на перевязку. Осколок доставали.
Лида ждала в коридоре, сидя на корточках у стены, прижав колени к груди. Мимо проносили носилки, стонали раненые, пахло кровью и смертью. А она сидела и смотрела на дверь операционной невидящими глазами, и губы сами шептали:
— Господи, если ты есть, сохрани его. Я всё отдам, только сохрани. Жизнь свою отдам, только пусть он живёт. Ну пожалуйста, Господи, я никогда не просила, в церковь не ходила, но сейчас прошу — сохрани!
Перед глазами проносились картинки: вот он впервые подходит к ней, щербатый, нахальный, просит закурить. Вот они сидят у костра, он рассказывает про детдом, и у него глаза блестят. Вот он обнимает её в разрушенном сарае и говорит: «Выходи за меня». Вот его письма, корявые, без запятых, но такие родные, которые она хранит под подушкой.
— Не смей умирать, — шептала она. — Не смей. Я тебя выходила, вымолила, выстрадала. Ты мой. Слышишь? Мой.
Операция длилась два часа. Лиде они показались вечностью. Каждая минута тянулась, как резиновая, стрелки часов будто застыли. Она считала про себя: раз, два, три... сбивалась, начинала сначала.
Когда дверь наконец открылась и вышел усталый хирург в окровавленном халате, Лида вскочила, готовая услышать самое страшное. Сердце остановилось, потом забилось снова где-то в горле.
— Жить будет, — сказал хирург устало, даже не глядя на неё, протирая очки краем халата. — Осколок достали. Нога... ходить будет, может, с палочкой. Но жить будет. Молодой, крепкий. Выкарабкается.
Лида сползла по стене на пол и разрыдалась. Громко, навзрыд, не стесняясь никого. Слёзы текли ручьём, она захлёбывалась ими, не могла остановиться. Рыдания сотрясали всё тело.
К ней подошла та самая молоденькая медсестра, присела рядом, обняла за плечи:
— Всё хорошо, сестричка. Всё уже хорошо. Поплачь, легче будет. Я понимаю, я всё понимаю.
А Лида плакала и не могла остановиться. Плакала по трём братьям, по матери с отцом, по Нюре, которая неизвестно где, по всем, кто не дожил, по тем, кто дожил, но остался калекой. И по нему, по своему Ивану, который выкарабкался. Который будет жить.
Глава 20. Рассвет
Утром Ивана перевели в обычную палату.
Лида сидела рядом, держала за руку. Он спал — теперь уже спокойно, без бреда. Лицо разгладилось, дышал ровно, глубоко. Во сне он был похож на мальчишку — беззащитный, с разбитыми губами, с синяками под глазами, но живой.
В палате было тихо. Солнце пробивалось сквозь заколоченное окно тонкими лучами, пыль танцевала в них золотыми искрами. Где-то далеко ухали пушки — там ещё шли бои, добивали остатки немецкой армии. Но здесь, в этой палате, война кончилась.
Лида смотрела на Ивана и думала о том, как хрупка жизнь. Ещё вчера он висел на волоске, а сегодня — жив, дышит, скоро откроет глаза. И как же это чудо — просто быть живым, просто дышать, просто видеть любимого человека.
Она наклонилась и поцеловала его в лоб, поверх бинтов. Лоб был горячий, но уже не такой, как вчера. Жар спадал.
— Спи, родной. Я с тобой. Я всегда теперь с тобой. Никуда не уйду.
Иван вздохнул во сне и чуть улыбнулся — будто услышал.
А за окном вставало солнце. Война кончалась. Впереди была жизнь.
Часть четвёртая. После войны
*1945–1987*
Глава 21. Домой
Их демобилизовали в июне сорок пятого.
Иван ещё хромал, ходил с палочкой, но держался молодцом. Лида вела его под руку, когда они выходили из госпиталя, и чувствовала, как он опирается на неё — доверчиво, благодарно.
— Ну что, ленинградка, поехали ко мне? — спросил он, щурясь на солнце.
— Поехали.
Деревня называлась Старое Сельцо. Стояла на пригорке, окружённая полями и перелесками. В центре — пруд, по вечерам пахло тиной и лягушками. Дома — деревянные, почерневшие от времени, с резными наличниками.
Мать Ивана, Аграфена Семёновна, встретила их на крыльце. Сухая старуха с глазами-угольками, в чёрном платке, поджав губы. Оглядела Лиду с ног до головы — худую, бледную, городскую — и ничего не сказала. Только кивнула:
— Проходите.
В избе было чисто, но бедно. Русская печь занимала пол-избы, вдоль стен — лавки, в углу иконы с лампадкой. Пахло хлебом и сушёными травами, мятой и зверобоем.
Иван сразу ушёл во двор — проверять хозяйство, которое без него пришло в запустение. Лида осталась с Аграфеной Семёновной.
— Чай будешь? — спросила та, не глядя.
— Буду.
Сели за стол. Молчали. Старуха разливала чай из пузатого самовара, и Лида чувствовала, как между ними натягивается невидимая струна — тонкая, звенящая.
— Ты это... — начала Аграфена Семёновна, помешивая ложечкой в кружке. — Ты не думай, я не против. Лишь бы Ваньке хорошо было. Он у меня один остался. Брат-то его в Москве, женился, редко пишет. А Ванька — кормилец. Ты уж не бросай его.
— Не брошу, — ответила Лида твёрдо. Посмотрела прямо в глаза старухе. Та отвела взгляд первая.
— Ладно. Живите. Место найдётся.
Глава 22. Первый год
Жить начали в той же избе, отгородив себе угол за ситцевой занавеской.
Лида вставала затемно — затемно, когда ещё петухи не пели. Топить печь, доить корову, управляться по хозяйству. Аграфена Семёновна учила её всему, но без ласки — сухо, требовательно, придирчиво.
— Не так держишь! — кричала она, когда Лида бралась за ухват. — Руки обожжёшь!
— Аккуратнее с тестом, не меси, а гладь! А то пироги как подмётки будут!
Лида терпела. Понимала: старуха не со зла, просто характер такой, войной перемолотый, горем выжженный.
Иван устроился в совхоз шофёром. Уходил рано, возвращался поздно, усталый, пропахший бензином и соляркой. Но когда видел Лиду — улыбался своей щербатой улыбкой, и усталость как рукой снимало.
По вечерам они сидели на крыльце, смотрели на звёзды. В деревне звёзды были огромные, яркие, совсем не такие, как в городе. И тишина — только сверчки стрекочут да собаки брешут где-то вдалеке.
— Не жалеешь, что поехала? — спрашивал он, обнимая её за плечи.
— Нет, — отвечала она. — А ты?
— Я? Я счастливый, Лида. Первый раз в жизни счастливый. У меня есть ты, есть дом, есть работа. Чего ещё надо?
Осенью сорок пятого Лида поняла, что беременна.
Глава 23. Володенька
Володя родился в мае сорок шестого.
Роды принимала местная бабка-повитуха, тётя Глаша — в сельской больнице мест не было, да и ехать далеко. Лида кричала так, что на всю деревню было слышно, а Иван сидел под дверью, белый как мел, и курил одну за другой.
Когда бабка вынесла ему свёрток с красным сморщенным личиком, он долго смотрел, не веря своим глазам.
— Сын? — переспросил. Голос дрожал.
— Сын, — кивнула бабка, улыбаясь беззубым ртом. — Володькой назвали, как просили. Здоровый, крепкий. Поздравляю, папаша.
Иван заплакал. Впервые за всю войну, когда он видел смерть сотни раз, когда горел в машине, когда терял товарищей, когда осколок вынимали — не плакал. А тут заплакал. От счастья.
Аграфена Семёновна смягчилась, глядя на внука. Нянчилась с ним, пела колыбельные, даже с Лидой стала разговаривать теплее.
— Ты это... молодец, — буркнула она однажды, заворачивая Володьку в одеяльце. — Хорошего парня родила. Похож на Ваньку. Вылитый Ванька в детстве.
Для Лиды это было высшей похвалой.
Глава 24. Дочка
Аннушка родилась через два года, в сорок восьмом. Снова май, снова крики, снова Иван под дверью. Только теперь он уже не плакал — улыбался во весь рот, щербато, довольно:
— Дочка! Лидка, ты смотри, дочка! Глаза твои, волосы русые. Красавица! Вся в тебя!
Назвали в честь Лидиной сестры. Нюра к тому времени тоже демобилизовалась, работала в Ленинграде медсестрой в госпитале для инвалидов, писала часто.
В письмах Нюра рассказывала про город, про работу, про то, как трудно приходится — мужиков после войны мало, многие девушки так и остались одинокими, вековухами.
«Лида, ты счастливая, — писала она. — У тебя Иван есть, дети. А у нас тут многие плачут по ночам. Война забрала женихов, а жизнь продолжается. Тяжело одной. Работаю, устаю, домой прихожу — пустота. Никто не встретит, никто не обнимет. Ты береги своё счастье».
Лида читала и плакала. Представляла Нюру — маленькую, худенькую, в белом халате, среди чужих людей. И думала: как же так? Почему одним всё, а другим ничего?
Глава 25. Письмо из Москвы
В пятьдесят первом году пришло письмо от брата Ивана. Брат устроился в Москве, работал в автобусном парке, жил в общежитии.
«Ваня, приезжай, — писал он. — Работа есть хорошая, шофёром на автобус. Квартиру дадут общежитие, а там и с комнатой решим. В деревне вашей всё равно не разбогатеешь. А в Москве дети учиться будут, город посмотрят, в люди выйдут».
Иван задумался. Деревня — это надёжно, привычно, но бедно. Совхоз платил копейки, своего угла не было, жили у матери. А в Москве — перспектива, город, будущее для детей.
— Лида, — сказал он вечером, вертя письмо в руках. — Я съезжу, посмотрю. Если что — вернёмся. Недолго.
Она кивнула. Спокойно, как показалось ей самой. Проводила на вокзал, помахала рукой вслед уходящему поезду.
— Недолго, — повторила она, как заклинание. — Недолго, Ваня. Возвращайся скорее.
Глава 26. Год ожидания
Месяц прошёл — письма приходили часто. Иван писал про Москву: город огромный, люди суетливые, работа тяжёлая, но интересная. Скучает, очень скучает.
Второй месяц — реже. «Занят, много работы. С братом видимся редко, у него семья, свои дела».
Третий месяц — одно письмо. Короткое, сухое: «Всё нормально. Целую».
Четвёртый — тишина.
Лида места себе не находила. Днём работала, вечерами сидела у окна, смотрела на дорогу. Володька спрашивал: «Мам, а когда папа приедет?». Анютка капризничала, тянулась к ней, плакала по ночам.
— Скоро, скоро, — отвечала Лида и отворачивалась, чтобы дети не видели слёз.
Аграфена Семёновна молчала, но взгляд у неё был тяжёлый, осуждающий. Она тоже ждала, но не верила уже.
— Бросил он вас, — сказала однажды, не выдержав, когда Лида разливала чай. Голос был жёсткий, как щепка. — Мужики они такие. В городе бабы красивые, лёгкие. А тут мы с хозяйством, с детьми...
— Замолчите! — крикнула Лида. Кружка выпала из рук, разбилась. — Не смейте так говорить! Вернётся! Я знаю, вернётся!
Сама не верила своим словам.
Глава 27. Гневное письмо
К осени терпение лопнуло. Ночью, когда дети уснули, Лида села писать письмо.
Села за стол, зажгла керосиновую лампу, обмакнула перо в чернила. И написала. Злое, гневное, полное обид, полное боли.
«Иван, ты подлец! — выводила она дрожащей рукой, и буквы расползались, кривые, злые. — Как ты мог? Мы тут с детьми, хозяйство на мне, мать твоя старая, а ты там в Москве прохлаждаешься? Если ты нас бросил, так и скажи! Не мучай! Напиши прямо: разлюбил, другая есть, не вернусь. Я всё пойму. Нет, не пойму, но хоть знать буду. А так — что мне думать? Где ты? Жив ли?»
Она уже макнула перо, чтобы продолжить, как вдруг раздался стук в дверь. Тихо, но настойчиво.
Вошла тётя Паша, соседка. Старая, мудрая, всё про всех знавшая. Увидела Лиду с пером, письмо на столе, разбитую кружку на полу — и сразу всё поняла.
— Дочка, — сказала она тихо, садясь рядом на лавку, положив сухую ладонь на Лидину руку. — Разве так можно? Гневом-то чего добьёшься?
Лида разрыдалась, уткнувшись лицом в плечо старухи:
— Тётя Паша, я не знаю уже, что думать! Год целый! Дети без отца растут! А он... А если он... если не вернётся?
— А ты подожди, — перебила старуха, гладя её по голове, как маленькую. — Ты не гони лошадей. Ты подумай: может, у него там трудности? Может, заболел? Может, помочь надо? А ты с гневом. Мужик он или нет? Вернётся. Такой, как Ванька, не бросит.
— А если нет? — всхлипнула Лида.
— А если нет, то и гнев твой не поможет. А если да — ты этим письмом только оттолкнёшь. Напиши другое. Напиши про детей, про мать, про то, как соскучилась. Про любовь напиши. Мужики они, Лида, как дети. Им дом нужен. Ты будь домом. Он и вернётся.
Лида слушала, и злость отпускала. Слёзы высыхали, дыхание выравнивалось.
Она взяла новый лист. И написала.
Про Володьку, который научился читать и всё спрашивает, когда папа приедет, и буквы уже складывает, и первую книжку сам прочёл. Про Анютку, которая каждую ночь просыпается и зовёт: «Папа, папа», и куклу свою Ванькой назвала. Про Аграфену Семёновну, которая кланяться велит и здоровья желает, и каждый вечер лампадку за него зажигает. Про корову, которая отелилась, про урожай, который собрали, про яблоки в саду — кислые, но свои.
Про журавлей, что пролетали над деревней в сентябре и так напоминали о нём, белокуром, курлыкали так жалобно, что сердце щемило.
И в конце: «Я жду тебя, Ваня. Приезжай. Мы без тебя не можем. Я без тебя не могу».
Отправила. И стала ждать.
Глава 28. Возвращение
Прошёл месяц. Тишина.
Лида уже почти перестала ждать. Просто жила — растила детей, работала, вела хозяйство, помогала свекрови. Внутри поселилась глухая, тупая тоска, с которой она научилась жить. Как с больной ногой — привыкаешь, не замечаешь.
В ноябре, вечером, когда уже стемнело и зажгли лампы, за окном вдруг затарахтел мотор. Старенький, дребезжащий, но знакомый до боли.
Лида замерла. Сердце остановилось, потом забилось где-то в горле.
Она выбежала на крыльцо босиком, по первому снегу. Холод обжёг ноги, но она не почувствовала. У калитки стояла полуторка — старая, обшарпанная, но своя. Иван выбирался из кабины — в той же промасленной гимнастёрке, осунувшийся, похудевший, с сединой в висках, но живой. Самый родной на свете.
— Лида... — выдохнул он, и голос сорвался.
Она повисла у него на шее. Рыдала, била кулаками в грудь, целовала колючую, небритую щёку, мокрую от её слёз и от его тоже.
— Дурак! Дурак! — кричала она. — Год целый! Как ты мог! Как ты мог, сволочь такая!
— Не мог я больше, — бормотал он, прижимая её к себе, гладя по спине, целуя в макушку. — Понял, что без вас не живу. Прости, Лида. Прости, родная. Век буду просить прощения, только не гони.
— Куда ж я тебя погоню, дурака такого, — шептала она сквозь слёзы.
Она не помнила, как завели его в дом, как дети проснулись, как повисли на отце, как Аграфена Семёновна всплеснула руками и заплакала впервые на памяти Лиды. Всё смешалось — слёзы, смех, крики радости, объятия.
Володька повис на шее, Анютка уцепилась за ногу, а Иван стоял посреди избы, обнимал их всех сразу и улыбался своей щербатой улыбкой, и по лицу его текли слёзы.
А ночью, когда дети уснули, они сидели на кухне, пили чай из пузатых кружек, и Иван рассказывал.
— Тяжело мне там было, Лида. Работа тяжёлая, общежитие — конура, холодно, голодно. Брат помогал, но у него своя семья, своя жизнь. Я всё думал: зачем я здесь? Домой хочу. К тебе, к детям, к матери. А написать боялся. Думал, ты меня простишь ли? Думал, может, я там нужнее? Дурак был.
— Дурак, — согласилась она. — Большой дурак.
— А письмо твоё пришло. Жалостливое. Я его перечитывал каждую ночь. Под подушкой держал. И понял: всё. Еду. Плевать на Москву, плевать на работу. Домой.
— Хорошо, что приехал, — сказала Лида. — А то я уж думала... всякое думала.
— Я теперь никуда, — пообещал он. — Никогда.
Глава 29. Свадьба
Наутро Иван сказал:
— Лида, пойдём в сельсовет. Распишемся.
Она удивилась:
— Зачем? У нас уже двое детей. Какая разница?
— Разница есть. Хочу, чтоб по-людски. Чтоб ты была моей женой перед всеми. Перед людьми, перед Богом. Чтоб никто не смел пальцем ткнуть.
И пошли. В сельсовете их встретила сухая женщина в очках, с высокой причёской. Посмотрела на детей, на Лиду, на Ивана, вздохнула:
— Поздновато спохватились. Четвёртый год вместе, а расписаться только сейчас?
— Лучше поздно, чем никогда, — ответил Иван и улыбнулся своей щербатой улыбкой.
Расписались. Без гостей, без фаты, без музыки. Просто поставили подписи в толстой книге, обменялись кольцами — простыми, алюминиевыми, какие были. И пошли домой — пешком, через всё село, держась за руки, не стесняясь прохожих.
А через год родился третий. Сын. Назвали Виктором — в честь того самого, младшего Лидиного брата, что погиб под девятнадцать лет, не успев стать великим художником.
Иван держал сына на руках — маленького, сморщенного, красного — и смотрел на него с благоговением. Глаза у него были мокрые.
— Три у меня теперь, — говорил он, качая сына. — Три богатыря. Володька, Витька и Анютка. Счастливый я, Лида. Не верится даже.
— А я счастливая, — отвечала она, глядя на них. — Хоть и натерпелась.
Глава 30. Жизнь
Годы летели быстро, как птицы.
Иван поседел, стал медленнее, но глаза остались такими же синими, такими же молодыми. Хромота осталась на всю жизнь — сказывалась контузия, нога болела к непогоде. Но он не жаловался.
Лида располнела, стала похожа на мать — такую же спокойную, мудрую, с мягкими руками и твёрдым взглядом. Шить не бросила — к ней со всей округи приезжали заказывать платья, пальто, даже мужские костюмы.
Володя закончил школу с золотой медалью и уехал в Ленинград — поступать в университет, на исторический. Лида плакала, провожая.
— Не плачь, мам, — говорил он, обнимая её. — Я приеду. На каникулы обязательно. И вообще, Ленинград рядом. Буду писать часто.
Писал. Каждую неделю. Приезжал на каждые каникулы.
Анютка уехала следом — в медицинский, как тётя Нюра. Та уже была на пенсии, жила одна, но помогала племяннице, чем могла.
Витька остался в деревне, помогал отцу в совхозе, потом и сам стал шофёром, как Иван. Женился на местной, тихой девушке Маше, построил свой дом рядом.
Глава 31. Старость
В шестьдесят восьмом умерла Аграфена Семёновна. Утром не встала — тихо ушла во сне, как и жила, незаметно. Иван переживал тяжело, но держался, не показывал виду.
— Мать своё отжила, — говорил он соседям на поминках. — Царствие небесное. Хорошая была мать, хоть и строгая.
В семьдесят пятом они с Лидой отметили золотую свадьбу. Тридцать лет вместе, считая с той ночи в разрушенном сарае.
Съехались дети, внуки. Володя привёз фотоаппарат, снимал всех. Анютка — торт из Москвы, огромный, с кремовыми розами. Витька накрыл стол во дворе, под яблоней.
— Мам, пап, сядьте рядом, — командовал Володя, наводя объектив. — Обнимитесь. Улыбнитесь. Вот так.
Они садились, и Иван обнимал Лиду за плечи, как тогда, в молодости. И смотрел на неё так же — с любовью, с нежностью, с благодарностью.
— Счастливый я, — говорил он. — Всю жизнь счастливый.
— И я, — отвечала она.
Глава 32. Вечер
Они сидели на лавочке у дома, смотрели на закат. Солнце садилось за полем, огромное, красное, и небо горело багрянцем, золотом, розовым. Тишина стояла такая, что слышно было, как листья шелестят.
— Помнишь, Вань, как мы встретились? — спросила Лида.
— Помню, — улыбнулся он. — Ты сидела на крыльце, злая, как чёрт, пулемётные ленты чистила. Я подошёл курить попросить. Думал, пошлёт подальше, а она дала.
— А ты щербатый был. Зуба спереди не хватало. Смешной.
— А сейчас и вовсе нет зубов, — засмеялся он. — Совсем страшный стал.
— А мне всё равно, — она положила голову ему на плечо. — Ты у меня самый красивый. Всегда был самый красивый.
Они помолчали. Где-то вдалеке замычала корова, залаяла собака. Деревня жила своей тихой, мирной жизнью.
— Страшно было? — спросил Иван вдруг, глядя на закат. — Когда я в Москву уехал? Когда год не писал?
Лида вздохнула глубоко:
— Страшно, Ваня. Думала, всё. Не вернёшься. Даже гневное письмо написала. А тётя Паша пришла, отговорила. Спасибо ей, царствие небесное.
— Умная бабка была. Царствие небесное, — перекрестился он.
— А ты чего не писал?
— Стыдно было, — признался он. Голос дрогнул. — Думал, не справлюсь в Москве. Думал, ты разочаруешься. А потом письмо твоё прочитал — доброе. И понял: дома лучше. Там Москва, там работа, там деньги. А здесь — жизнь. Здесь вы. Здесь я нужен.
Лида подняла голову, посмотрела ему в глаза.
— Хорошо, что вернулся. Жизнь без тебя — не жизнь.
Глава 33. Память
Восьмидесятые. Иван уже плохо ходил — сказывалась контузия, нога болела, сердце пошаливало. Но держался молодцом, не жаловался. Лида держалась рядом — помогала, поддерживала, лечила травами.
Дети приезжали часто, внуки росли. Лида рассказывала им про войну, про братьев, про то, как они с Иваном встретились. Внуки слушали раскрыв рты.
— А дедушка правда танки водил? — спрашивал младший внук, Петька.
— Не танки, полуторку. Снаряды возил. Под обстрелами. Рисковал жизнью каждый день.
— А ты стреляла?
— Стреляла. По самолётам. Сбила три штуки.
Внуки смотрели на неё с уважением и гордостью.
А вечером, когда все расходились, Иван доставал старый альбом с фотографиями. Листал, гладил пожелтевшие снимки пальцами.
— Вот это я, до войны. Молодой ещё, глупый. А это мы с тобой, Лида, в сорок пятом, только из госпиталя выписались. Гляди, какие молодые.
— Молодые, — соглашалась Лида. — И счастливые.
Глава 34. Последний год
Восемьдесят пятый год выдался тяжёлым. Иван всё чаще болел, ложился в больницу, но домой возвращался всё слабее. Лида ухаживала за ним, не спала ночами, поила отварами, читала вслух.
— Ты чего, Лида, — шептал он. — Не трать на меня силы. Я уже старой, своё отжил.
— Молчи, — сердилась она. — Ты у меня ещё ого-го. Мы ещё на твою сто лет отпразднуем.
Но не отпраздновали.
Иван умер во сне в ноябре восемьдесят пятого. Тихо, незаметно, как и жил. Лида проснулась утром, а он холодный. Рука в её руке — холодная.
Она не плакала. Сидела рядом, гладила его по седой голове, по щеке, по руке. И говорила, говорила, говорила:
— Спасибо тебе, Ваня. За всё спасибо. За детей, за внуков, за жизнь. За то, что был у меня. За то, что вернулся тогда, из Москвы. За то, что не бросил. Спасибо тебе, родной.
Похоронили на деревенском кладбище, под старой берёзой. Народу собралось много — вся деревня пришла. Дети, внуки, правнуки. А Лида стояла у гроба и всё не верила, что он ушёл.
Глава 35. Встреча
После смерти Ивана Лида прожила ещё два года.
Жила одна, в их доме. Дети звали к себе — и в Ленинград, и в Москву. Но она отказывалась.
— Я здесь свой век доживу. Здесь Ваня, здесь могилка его. Рядом с ним хочу быть.
Она ходила на кладбище каждый день. Садилась на лавочку, разговаривала. Рассказывала про детей, про внуков, про новости деревенские. Про погоду, про урожай, про птиц.
— Вот, Вань, внук твой, Володькин сын, в институт поступил, на исторический. Гордый такой. Анютка замуж вышла, за военного, в Ленинграде живут. Витька у нас молодец, хозяйство тянет. Всё у нас хорошо. Ты не волнуйся.
Осенью восемьдесят седьмого она тоже ушла. Тихо, во сне, как и он.
Похоронили рядом.
Эпилог. Журавли
Сейчас на кладбище в Старом Сельце стоят два скромных памятника из серого гранита. На одном — «Иван Петрович Соколов, 1922–1985», на другом — «Лидия Митрофановна Соколова, 1923–1987». Рядом всегда цветы — внуки и правнуки приезжают, ухаживают, помнят.
В доме, где они жили, теперь живёт Витька с семьёй. На стене, на самом почётном месте, висит старая, пожелтевшая фотография в деревянной рамке. Иван в гимнастёрке, Лида в ситцевом платье, стоят обнявшись, улыбаются. Сорок пятый год, только что война кончилась. Молодые, счастливые, живые.
А над полем, над деревней, над всей этой землёй, политой кровью и слезами, каждую весну пролетают журавли. Летят высоко, курлычут, зовут кого-то. Может, тех, кто не вернулся с войны. А может, тех, кто всё-таки дождался, прожил долгую жизнь и ушёл вслед за ними.
Ваня и Лида теперь вместе. Навсегда.
Конец.