Бабкин наказ.
Август 1980 года
Варвара проснулась оттого, что в доме было слишком тихо.
Она лежала на спине, глядя в потолок с побелкой, потрескавшейся возле печной трубы, и слушала эту тишину. Ни стука бабкиной швейной машинки, ни её шагов по скрипучим половицам, ни тихого напева, с которым она всегда возилась у печи. Только муха билась о стекло за занавеской да где-то далеко, за огородом, мычала корова.
Бабушка умерла три дня назад. Всё это время Варвара двигалась как заводная — принимала соболезнования, подавала на поминальный стол, выслушивала причитания соседок. А сегодня, в это серое утро, завод кончился. И навалилась пустота.
Она села на кровати, свесила ноги. На соседней раскладушке спала Любка, раскинув руки и подложив ладонь под щёку, как в детстве. Ей было уже восемнадцать, а спала всё так же — по-детски доверчиво. Нюрка, младшая, устроилась на сундуке у печки, свернувшись калачиком. Варвара перевела взгляд на пустую бабкину кровать — аккуратно заправленную, с горой подушек в кружевных наволочках — и почувствовала, как внутри что-то обрывается.
— Варь, ты чего не спишь? — Любка приоткрыла один глаз, сонно щурясь. — Рано же.
— Спи, — коротко ответила Варвара. — Я воды принесу.
Она накинула халат поверх ночной рубашки, сунула ноги в резиновые сапоги, схватила в сенях вёдра и вышла во двор.
Августовское утро встретило её сыростью и запахом увядающих трав. Туман стелился по земле, цеплялся за ноги, путался в крапиве у забора. Варвара прошла по тропинке мимо старой черёмухи, остановилась.
Дерево было огромным, раскидистым, с тёмным морщинистым стволом. Бабушка говорила, что оно здесь стояло ещё до революции, что её собственная бабка сажала его, когда выходила замуж. Ветви черёмухи нависали над крышей дома, закрывали половину огорода, и каждую весну она цвела так буйно, что запах стоял на всю улицу.
Варвара положила ладонь на шершавую кору. Дерево было холодным и мокрым от тумана.
— Бабушка, — прошептала она. — Ты как там?
Ветка над её головой качнулась, хотя ветра не было. С черёмухи сорвалась капля и упала Варваре прямо на щёку. Та провела рукой по лицу, размазывая влагу, и вдруг поняла, что плачет. Плачет впервые за эти три дня, когда некогда было, когда надо было держаться, быть старшей, быть сильной.
Она прислонилась лбом к стволу и дала себе волю. Плечи тряслись, слёзы текли по щекам, капали на халат, на сапоги, на мокрую траву. Она плакала по бабушке, которая заменила им мать, которая тащила их троих на своём горбу, которая никогда не жаловалась, никогда не просила помощи, только гладила их по головам и приговаривала: «Ничего, девки, прорвёмся, у нас корни крепкие».
— Варя...
Она вздрогнула, обернулась. На крыльце стояла Нюрка, закутанная в бабушкину шаль, босая, с огромными испуганными глазами.
— Ты чего плачешь?
Варвара быстро вытерла лицо, шмыгнула носом.
— Не плачу. Туман в глаза попал.
Нюрка спустилась с крыльца, подошла к сестре. Ей было четырнадцать, она была тонкая, длинная, нескладная, с копной русых волос, вечно торчащих в разные стороны. Бабушка говорила: «Наша порода, Митрофановская, все такие — тощие да глазастые».
— Я знаю, ты по бабушке плачешь, — тихо сказала Нюрка. — Я тоже плакала. Ночью. В подушку, чтобы Любка не слышала.
Варвара обняла её, прижала к себе. Младшая сестра пахла сном, теплом и всё той же бабушкиной шалью — старым нафталином и мятой.
— Ничего, Нюра, — сказала Варвара, как говорила всегда. — Прорвёмся.
— А помнишь, — Нюрка уткнулась носом ей в плечо, — бабушка говорила, что черёмуха наша живая, что она нас хранит?
— Мало ли что говорила, — Варвара погладила её по голове. — Сказки это всё.
— А вдруг не сказки? — Нюрка отстранилась, посмотрела на сестру серьёзно, почти строго. — Вдруг она и сейчас нас видит? Вдруг ей там, ну... где она теперь... важно, что мы тут не поругаемся, не разбежимся?
Варвара не знала, что ответить. Она была старшей, ей полагалось знать всё, но вот этого она не знала. Про то, видят ли мёртвые живых, и есть ли там что-то, и важно ли это вообще.
— Пойдём, — сказала она вместо ответа. — Воды принести надо, завтрак сготовить. Любка встанет скоро, есть захочет.
Они пошли к колодцу вдвоём, и туман расступался перед ними, открывая мокрую тропинку.
У колодца уже стояла тётка Зина — соседка, сухая, высокая, с вечно поджатыми губами и острым взглядом. Она жила через два дома и знала всё про всех: кто когда родился, кто с кем поссорился, кто сколько самогона выгнал.
— О, Варвара, — сказала она, не здороваясь. — А я как раз к тебе собиралась. Слышала, Любка твоя в город намылилась? В артистки?
Варвара вздохнула. Тётка Зина была главным информационным каналом всей деревни, и скрыть что-то от неё было невозможно.
— Намылилась, — коротко ответила она, опуская ведро в колодец.
— Дело молодое, — тётка Зина покрутила головой. — Только ты гляди, Варвара, город — он затягивает. Особенно таких, как ваша Любка. Красивая, голосистая, а ума-то — чуть. Как бы не случилось чего.
— Чего случится? — Варвара резко обернулась. — Вы что, тёть Зин, пугаете?
— Я не пугаю, я предупреждаю. — Тётка Зина понизила голос до шёпота. — Ты мою племянницу помнишь? Нинку? Тоже в город подалась, тоже красивая была. А через год вернулась — худая, страшная, с дитём безотцовским. И где та красота? Где голос? Всё в городе осталось.
Нюрка, стоявшая рядом с сестрой, вдруг подала голос:
— Любка не Нинка. У неё бабушкин корень.
Тётка Зина уставилась на неё, прищурившись.
— А ты откуда знаешь, девка?
— Знаю, — Нюрка спокойно выдержала её взгляд. — Черёмуха не даст пропасть.
Тётка Зина перекрестилась мелко, привычно.
— Господи, девка-то совсем того... как бабка её, царствие небесное. Та тоже всё с деревьями разговаривала, пока люди добрые не отучили.
— Отучили? — Нюрка усмехнулась. — А сами к ней же и бегали, когда прижигало.
Тётка Зина поперхнулась, хотела что-то ответить, но махнула рукой и пошла прочь, бормоча под нос: «Молодёжь пошла, никакого уважения к старшим».
Варвара посмотрела на сестру с удивлением.
— Нюра, ты чего? Зачем ты её?
— А чего она лезет? — Нюрка пожала плечами. — Любку отпустит, пусть едет. Не век же ей тут куриц пасти.
Варвара хотела возразить, но промолчала. Нюрка была права. Любка зачахнет здесь, в этой дыре. Ей нужен город, нужна сцена, нужны аплодисменты. А они с Нюркой как-нибудь выживут.
Через неделю Любка уезжала.
На вокзал их подвёз дядька Петя на своём видавшем виды мотоцикле с коляской. Дядька Петя был муж тётки Зины, мужик молчаливый, работящий, с вечно прокуренными усами и добрыми глазами.
— Садись, артистка, — сказал он Любке, кивнув на коляску. — Довезу с ветерком.
Любка засмеялась, усаживаясь, поправила сумку. На ней было лёгкое платье, поверх которого была накинута бабушкина кофта — старая, выцветшая, но такая родная. Варвара села сзади, за водителем, Нюрка устроилась на багажнике, обхватив сестру за талию.
Мотоцикл тарахтел на всю округу, ветер бил в лицо, волосы Любки развевались и хлестали Варвару по щекам. А ей было всё равно. Она смотрела на удаляющийся дом, на черёмуху, которая маячила вдали огромным тёмным пятном, и чувствовала, как внутри всё разрывается.
На вокзале было шумно и пыльно. Бабы с мешками, мужики с чемоданами, цыгане с детьми — всё смешалось в толчее. Любка купила билет до областного, поезд отправлялся через двадцать минут.
Они стояли на перроне втроём, и никто не знал, что сказать. Нюрка вдруг полезла в карман, достала маленький узелок из марли.
— На, — сказала она, протягивая Любке. — Это черёмухи веточка, сухая. Я насушила. Положи в сумку, пусть будет. Бабушка всегда говорила: черёмуха от беды бережёт.
Любка взяла узелок, сжала в ладони.
— Спасибо, Нюра. — Голос у неё дрогнул. — Я буду писать. Обещаю.
— Пиши, — кивнула Варвара. — Деньги если надо будет — сразу сообщай. Не стесняйся.
— Хорошо.
Подошёл поезд, грязный, зелёный, с облупившейся краской. Любка схватила сумку, рванула к вагону, на ходу обернулась, крикнула:
— Я вас люблю, дуры! Не скучайте!
И скрылась в тамбуре.
Поезд тронулся, набирая ход. Варвара смотрела вслед, пока последний вагон не скрылся за поворотом. Нюрка стояла рядом, молчала.
— Пойдём, — сказала Варвара. — Домой пора.
Дядька Петя ждал их у вокзала, курил, сплёвывая на землю.
— Проводили? — спросил он.
— Проводили.
— Ну, теперь ждите. Город, он знаешь... — он махнул рукой. — Садитесь, отвезу.
Обратно ехали молча. Варвара смотрела на проплывающие поля, на леса, на редкие деревеньки и думала о том, как же быстро летит время. Ещё вчера они втроём бегали босиком по лужам, а сегодня одна уже уехала. И кто знает, когда теперь увидит её снова.
Дома их встретила тишина. Варвара прошла в горницу, села на лавку, уставилась в стену. Нюрка возилась в чулане, перебирала травы. Вдруг она вышла и сказала:
— Варь, пойдём к тётке Зине. Она пирогов обещала дать.
— Не хочу я к тётке Зине.
— А ты не хочешь, ты пойдёшь. — Нюрка накинула платок. — Нечего сидеть, киснуть. Любка уехала не насовсем. Вернётся. А пока надо жить.
Варвара посмотрела на сестру и вдруг улыбнулась. Нюрка, её странная, не от мира сего Нюрка, говорила сейчас совсем как бабушка. Те же слова, та же интонация.
— Ладно, — сказала она. — Пойдём к тётке Зине.
У тётки Зины пахло пирогами и спором. В избе сидели три соседки — сама Зина, тётя Клава из соседней улицы и баба Шура, самая старая женщина в деревне, которой было уже под девяносто.
— О, Варвара с Нюркой! — всплеснула руками тётка Зина. — А мы тут как раз про вас говорили. Про Любку вашу. Уехала?
— Уехала, — кивнула Варвара.
— Ну-ну, — протянула баба Шура, глядя куда-то в угол. — Вижу я её... в тумане... с ребёночком на руках... скоро вернётся.
Все замолчали, уставившись на старуху. Та сидела, покачиваясь, и смотрела в одну точку.
— Баба Шур, ты чего? — тётка Клава перекрестилась. — Каким ребёночком? Она ж только уехала!
— А я почём знаю? — старуха очнулась, моргнула. — Что вижу, то говорю. Может, правда, а может, и нет. Время покажет.
Нюрка вдруг шагнула вперёд, села рядом с бабой Шурой.
— А вы ещё что-нибудь видите? — спросила она тихо.
Баба Шура повернулась к ней, вгляделась.
— А ты... ты сама видишь, девка. Зачем спрашиваешь?
Нюрка опустила глаза.
— Я не знаю, вижу или кажется.
— Видишь, — уверенно сказала старуха. — И не бойся этого. Бабка твоя, Марфа, тоже видела. И ничего, прожила жизнь. И ты проживёшь. Только не рассказывай всем подряд. А то засмеют.
Варвара стояла ни жива ни мертва, слушая этот разговор. Она всегда знала, что Нюрка странная, но чтобы вот так... чтобы баба Шура, которую вся деревня считала немного тронувшейся, говорила с ней как с равной...
Тётка Зина суетилась у стола, накладывая пироги.
— Будет вам, — приговаривала она. — Ешьте лучше. Варя, ты попробуй, с капустой. А ты, Нюрка, вон с повидлом бери. Хорошие пироги, я старалась.
Варвара взяла пирог, откусила. Тесто таяло во рту, капуста была сочная, с лучком. И вдруг она почувствовала, как отступает та тяжесть, что давила на сердце с самого утра. Рядом сидели свои, деревенские, простые люди. Тётка Зина, которая вечно лезет не в своё дело, но в трудную минуту первой придёт на помощь. Тётя Клава, тихая, незаметная, но с золотыми руками. Баба Шура, сумасшедшая старуха, которая видит то, чего не видят другие. И Нюрка — её Нюрка, которая оказалась совсем не такой простой, как казалось.
— Спасибо, — сказала Варвара. — За всё спасибо.
— Да не за что, — махнула рукой тётка Зина. — Мы ж соседи. А соседи для того и нужны, чтоб в трудную минуту пирогами кормить.
Нюрка улыбнулась, прижимая к груди пирожок с повидлом. За окном смеркалось, и где-то вдали, за домами, чернела старая черёмуха, хранящая их покой.
Дорогие читатели!
Если эта история тронула ваше сердце, если вы узнаёте в этих женщинах себя, своих мам, бабушек или сестёр — подпишитесь на канал «Жизнь как на ладони». Здесь я делюсь историями, от которых сжимается сердце и наворачиваются слёзы. Истории о любви, потерях, надежде и той самой черёмухе, что хранит наши корни.
Жмите «Подписаться», чтобы не пропустить продолжение!
А у вас в семье есть место силы, куда вы приходите в трудную минуту? Дерево, дом, речка? Или, может быть, есть свой «странный» родственник, которого побаиваются, но в трудную минуту идут к нему за советом? Расскажите в комментариях — я читаю каждое сообщение и очень ценю ваши истории.
В следующей части: Любка в городе — общежитие, приёмная комиссия, первая любовь и первое предательство. Варвара знакомится с Сергеем. А Нюрка впервые осознанно использует бабушкин дар, чтобы помочь соседскому ребёнку.