Скрип грузовой «Газели» затих, оставив после себя оглушительную, звенящую тишину. Перед Катей и её родителями высился их новый дом. Не ухоженный дачный теремок, как мечталось маме, а старый, почерневший от времени и дождей сруб, с покосившимся крыльцом и единственным, словно подмигивающим, мутным стеклом на чердаке. Купили его за бесценок, с торга. «Характер!» — восхищался папа, Алексей, оглядывая владения. «Трудовой энтузиазм», — вздыхала мама, Светлана, с тоской глядя на заросший бурьяном огород. Катя, шестнадцатилетняя, чувствовала лишь одно — гнетущую, необъяснимую тоску.
Войдя внутрь, их встретил запах — не просто затхлости, а чего-то старого, пропахшего дымом и высохшими травами. Прежние хозяева, суетливые и неразговорчивые, уехали вчера, бросив на произвол судьбы часть старья. Вечером, раскладывая вещи в своей новой комнате, Катя услышала первый звук.
Не скрип. Скорее, шорох. Тихий-тихий, будто кто-то в углу, за печкой, осторожно переступал босыми ногами по половицам.
— Мам, ты слышала?
Светлана, разбирая посуду, вздрогнула.
— Что, дочка? Мышей услышала? В старом доме без них никуда. Не бойся.
Но это не было похоже на мышей.
На следующее утро, пока родители громили завалы в сарае, Катя из любопытства полезла на чердак. Лаз туда был в её комнате, прикрыт люком. Чердак оказался небольшим, пыльным и забитым хламом. В луче света от грязного окошка, на старом сундуке, сидела Она.
Кукла. Не красивая фабричная, а тряпичная, самодельная, так называемая «закрутка». Тело — скрученная в жгут и перевязанная бечёвкой ткань, руки-ножки такие же. Лица не было, лишь гладкий, безглазый холщовый овал головы. Но на груди у неё был вышит странный знак — переплетение угловатых линий, похожее на замок или на высохший корень.
Катя, содрогнувшись от неловкого чувства, всё же взяла куклу в руки. Она была на удивление холодной и плотной, словно набитой не ватой, а землёй.
Спустившись вниз, она столкнулась на крыльце со старушкой-соседкой, Агафьей, что принесла молока «на новосёлье». Увидев куклу в руках Кати, та побледнела так, что проступили все её старческие веснушки. Деревянная кружка выпала у неё из рук и покатилась по ступенькам.
— Батюшки... Родимый... — просипела старуха, крестясь дрожащей рукой. — Ты это где, дитятко, взяла-то?!
— На чердаке, — растерялась Катя. — А что?
— Да брось ты её, голубушка, брось сейчас же! На помойку, да сожги лучше! — голос Агафи срывался на шепот. — Она же на рядке стояла... На рядке!
— На какой такой рядке? — подошёл Алексей, вытирая пот со лба.
— Хозяйка прежняя, Марфа, бездетная она была, вот и рядилась... с Нездешним... чтоб дитя заполучить. Это, — старуха ткнула пальцем в куклу, — душа нерождённая. Приманка. Её в красном углу держали, с ней говорили... А рядок — договор, он вечный. Пока кукла цела, душа та тут кружит, места себе не находит. Ох, не к добру вы сюда приехали...
— Полно вам, бабка, страшилки рассказывать! — отмахнулся Алексей, но в глазах его мелькнуло раздражение. — Всякие суеверия. Кать, неси в дом, раз уж нашла, антиквариат ведь.
Агафья, покачивая головой, ушла, что-то беззвучно бормоча. Катя отнесла куклу обратно в свою комнату и поставила на полку. Но чувство беспокойства не уходило.
Ночью её разбудил тот же шорох. Но теперь он был ближе. Прямо в комнате. Катя, замирая от страха, приоткрыла один глаз. Лунный свет падал из окна на пол. И на этом светлом прямоугольнике стояла тень. Не её, не от мебели. Маленькая, ростом с ребёнка, тень. Она была абсолютно чёрной и не отбрасывалась ни от какого предмета. Тень повернула к ней свою безликую голову, и Катя почувствовала, как по её спине побежали ледяные мурашки. Она вжалась в подушку, не в силах пошевелиться, и через мгновение тень растаяла, будто её и не было.
Утром она рассказала всё родителям.
— Дочка, тебе показалось, — Светлана потрепала её по плечу. — Новое место, нервы, плюс эта бабка с её бредом. Приснилось.
— Пап, я не спала! Я её видела!
— Ветер, Катя. Сквозняк, — Алексей хмуро наливал чай. — Старые дома всегда скрипят и шепчут. Надо окна утеплить.
Но «шепот» продолжался. Вещи стали пропадать. То Катя не могла найти свой любимый карандаш, то мама — ножницы. Они находились в самых неожиданных местах: карандаш — в холодильнике, ножницы — в печке. Родители списывали это на рассеянность. Катя же знала — это игра.
Она не сдалась. Узнав, что в соседнем селе есть маленький краеведческий музей, она уговорила отца свозить её туда. Пожилой смотритель, выслушав её сбивчивый рассказ о кукле и «рядке», многозначительно хмыкнул и принёс из запасников потрёпанную тетрадь — записи местного фольклориста.
«Для обряда сего, — гласила запись, выцветшая от времени, — делается кукла-закрутка, лика не имеющая. В грудь её зашивается знак призыва. Сей обряд именуется «рядка» — договор с силой нездешней на дитя. Душа, призванная по сей рядке, обретает покой, лишь вселившись в плоть. А не свершится сие — будет она томиться меж миров, жаждая воплощения, и станет являться в доме в виде тени безглазой...»
Катю бросило в жар. Всё сходилось. Бездетная Марфа. Закрутка. Тень. Эта душа, этот нерождённый ребёнок, жаждал занять её место, её тело, её жизнь.
Вернувшись домой, она застала маму в истерике.
— Я её видела, Лёша! Видела! — всхлипывала Светлана, вцепившись в рукав мужа. — Девочка... бледная... в углу стояла и на меня смотрела... Руку протянула... Ой, не могу!
Лицо Алексея стало окаменелым. Он больше не говорил о сквозняках.
Решающая ночь наступила. Катя легла, не раздеваясь. Кукла по-прежнему стояла на полке, и Кате казалось, что тот безликий овал смотрит прямо на неё. Она чувствовала холодное, настойчивое присутствие. Оно висело в воздухе, сгущалось в углах.
И она появилась. Не как тень, а почти что явь. Полупрозрачная, бледная девочка в старинном, до пят, платьице. Она стояла у кровати и смотрела на Катю огромными, тёмными, пустыми глазами. В них не было зла. Лишь бесконечная, всепоглощающая тоска и немой, отчаянный вопрос.
Девочка-призрак медленно подняла руку и потянулась к Кате. Пальцы её были почти ледяными, когда они коснулись Катиной ладони. В мозгу у Кати пронеслись чужие, обрывочные образы: тёмная комната, горящая свеча, женский голос, нашептывающий что-то над куклой, и всепоглощающее одиночество, длящееся вечность.
— Нет... — выдохнула Катя, отдергивая руку. — Я не твоя. Уходи.
Призрак не исчез. Его рука снова потянулась к ней, и теперь в его глазах заплясали озлобленные огоньки. Тихий, похожий на ветер в печной трубе, шёпот просквози́л в сознании: «Моё... Дай...»
Катя, обезумев от ужаса, отшатнулась, схватила с полки холодную, плотную куклу и выбежала из комнаты. В сенях, не раздумывая, она швырнула её в устье старой русской печи, где с утра разожгли небольшой огонь, чтобы просушить дом.
Пламя с треском охватило тряпичное тело. И в тот же миг весь дом наполнился пронзительным, нечеловеческим, леденящим душу воплем. Не звуком для ушей, а вибрацией, исходящей отовсюду. Стекла задрожали, с полки упала кружка. Вопль длился несколько секунд, полных абсолютного ужаса, а затем оборвался, оставив после себя оглушительную тишину и запах гари.
В дверях, бледные, стояли родители.
Наутро в доме было непривычно светло и спокойно. Ни шорохов, ни пропаж. Катя рассказала всё, что узнала и что сделала. На этот раз ей поверили.
Прошла неделя. Жизнь входила в нормальную колею. Но однажды ночью Кате приснился сон. Она вышла на крыльцо, а у калитки, в предрассветном тумане, стоит высокая худая женщина в тёмном платке. Марфа. Она смотрела на Катю без злобы, с бесконечной усталостью.
«Спасибо тебе, дитятко, — беззвучно шевельнулись её губы. — Отпустила ты её. Теперь она свободна. Но рядок... он вечен. Он ищет нового слугу».
Женщина повернулась и растаяла в тумане. Катя проснулась с криком, зажатым в горле. Она подошла к окну. На улице было пусто. Но глубокий, ледяной холодок, ползущий по спине, говорил ей, что кошмар кончился. Но что-то новое, возможно, только начинается.