Месяц тянулся медленно, как воз с битым кирпичом. Паша считала дни. Просыпалась — и первым делом думала: двадцать седьмое. Осталось три дня. Потом спохватывалась, ругала себя последними словами и уходила в поле.
Трактор слушался, земля родила, дела шли. Но внутри всё жило по-другому. Она ловила себя на том, что улыбается без причины, глядя на восход. По вечерам распускала косу и долго смотрелась в зеркало, словно пыталась увидеть себя его глазами.
— Паш, да что с тобой? — допытывалась Зинка. — Ты влюбилась, что ли?
— Работай давай, — отмахивалась Паша, но без обычной злости.
Слухи по селу ползли, как туман с реки. Бабы перешёптывались, мужики посмеивались. Тётка Дарья, главная сплетница, разводила руками:
— Видала я, как она косу заплетала. Прямо не Пашка, а барышня. Видать, всерьёз у них.
— Да кому она нужна, — фыркала Манька-доярка. — Страшная, старая, руки как крюки. Помутит мужик голову и уедет.
— А может, и не уедет, — вступалась Зинка. — Он хороший, этот лектор. Душевный.
— Все они хорошие, пока не наиграются, — ставила точку тётка Дарья.
Паша слышала эти разговоры, но пропускала мимо ушей. Внутри поселилось что-то новое, тёплое, и она боялась спугнуть его сомнениями. Ждала.
Письма от Лёши пришли два. Первое — через неделю после отъезда, короткое, деловое: доехал, устроился, читаю лекции, вспоминаю наши вечера. Второе — через две: длинное, на трёх листах, вырванных из ученической тетради. Писал про поля, про людей, про то, как скучает по её голосу, по тишине у реки. И в конце: «Жди. Я обязательно вернусь. Твой Лёша».
Паша перечитала письмо раз десять, выучила наизусть. Спрятала под матрас, рядом с мужниной похоронкой. Два документа об одной жизни.
Днём она работала, а вечерами садилась на крыльцо и смотрела на дорогу. Там, за околицей, она уходила вдаль, к лесу, к городу, к нему. И Паша ждала.
***
Тридцатого числа, ближе к вечеру, на дороге показалась полуторка. Паша как раз возвращалась с поля. Увидела машину — и сердце ухнуло вниз, заколотилось где-то в горле. Она прибавила шагу, потом побежала, спотыкаясь о кочки, в сапогах, в пыльной гимнастёрке, с платком, съехавшим на затылок.
Машина остановилась у правления. Из кабины выпрыгнул Лёша. Увидел её, бегущую, и улыбнулся широко, по-мальчишески.
— Паша!
Она подбежала, остановилась в двух шагах, тяжело дыша. Стояла и смотрела на него, не веря своим глазам. Живой, настоящий, в той же кепке, с тем же портфелем.
— Приехал, — выдохнула она.
— Обещал же.
Он шагнул к ней, взял за руку. Не обратил внимания, что она вся в пыли, что пахнет потом и соляркой. Просто сжал её пальцы.
— Соскучился, — сказал тихо. — Очень.
Паша оглянулась — из окон правления на них смотрели. Председатель, счетовод, ещё кто-то. Но ей вдруг стало всё равно. Пусть смотрят. Пусть языками чешут.
— Пойдём, — сказала она. — Устал с дороги. Чай пить.
Они пошли через село, и все, кто попадался навстречу, провожали их взглядами. Паша чувствовала эти взгляды кожей, но шла прямо, высоко подняв голову. Рядом шёл он, и это было главное.
В общежитии их встретили девчата. Зинка всплеснула руками и убежала ставить самовар, остальные засуетились, освобождая стол, застилая чистой скатертью. Паша сняла платок, тряхнула косой и поймала его взгляд. Он смотрел на неё с удивлением и восхищением.
— Ты другая, — сказал он.
— Какая?
— Красивая. Очень.
Она смутилась, отвернулась к окну. За окном садилось солнце, золотило пыль на подоконнике.
— Чай будешь? — спросила, чтобы скрыть волнение.
— Буду. И тебя буду, — ответил он тихо, чтобы не слышали девчата.
Паша густо покраснела и полезла за чашками.
***
Вечером они опять пошли к реке. Сидели на том же месте, смотрели на воду. Лёша рассказывал про поездку, про новые места, про людей. Паша слушала, положив голову ему на плечо, и боялась дышать, чтобы не спугнуть это счастье.
— Я всё думал о тебе, — говорил он. — О нас. Ты не представляешь, как мне было трудно там, одному. Всё время хотелось с тобой поделиться. Увидишь закат красивый — и думаешь: а Паша видит? А она сейчас где? Что делает?
— В поле я, — усмехнулась Паша. — Где ж ещё.
— А я тебя представлял не в поле. Я тебя представлял дома. В нашем доме.
Она замерла.
— В каком доме?
— Ну... если бы мы были вместе. Если бы ты согласилась. Я бы нашёл работу здесь... Дом бы построили, сад посадили. Детей...
— Лёш, — перебила она. — Каких детей? Мне сорок. Какие дети?
— Всякие, — улыбнулся он. — Если Бог даст. А не даст — так вдвоём проживём.
Паша молчала. Смотрела на воду, в которой отражались первые звёзды. Думала о том, что всего этого могло и не быть. Что война отняла у неё мужа, молодость, надежду. А теперь, когда уже и не ждала, — подарок судьбы. Неужели бывает так?
— Я согласна, — сказала она тихо. — На всё согласна. Только не бросай меня больше.
Он обнял её, прижал к себе.
— Глупая, — шепнул. — Ни за что не брошу.
Они сидели до темноты, а потом пошли обратно, держась за руки. У околицы их встретила тётка Дарья. Увидела, всплеснула руками, но промолчала. Только погрозила пальцем и улыбнулась беззубым ртом.
— Счастья вам, молодые, — сказала вслед. — Настрадались, теперь живите.
Паша обернулась, кивнула. И пошла дальше, чувствуя, как в груди разливается тепло. Впервые за долгие годы она была счастлива. По-настоящему. По-бабьи.
***
А наутро пришла беда.
Пашу вызвали в правление. Председатель, хмурый, с седыми усами, сидел за столом и крутил в пальцах карандаш.
— Садись, Павла, — кивнул он.
Она села, насторожившись.
— Дело у меня к тебе, — начал он тяжело. — Сама знаешь, мужиков нет. Сеять надо, а техника ломается. Ты у нас одна на всю округу трактористка грамотная.
— Я слушаю, — сказала Паша, чувствуя неладное.
— К нам в район молодых трактористов прислали, на практику. Из ремесленного. Пацаны, зелёные совсем. Учить их надо. А больше некому. Ты бы взялась?
— Так у меня своё поле, — растерялась Паша. — Своя пахота.
— А ты и своё дело не бросай, и за ними пригляди. Ненадолго. Недели на две.
Паша молчала. Две недели. Это значит — с утра до ночи в поле, с пацанами возиться. А Лёша? Он же приехал всего на несколько дней, у него работа, ему дальше ехать. Когда теперь увидятся?
— Ты чего молчишь? — нахмурился председатель. — Или отказываешься? Не по-советски это, Павла. Дело общее.
— Не отказываюсь, — ответила она глухо. — Согласна.
Вышла из правления, села на крыльцо. Солнце светило, а на душе было темно. Лёша ждал её у общежития, увидел — подошёл, встревожился.
— Что случилось?
Она рассказала. Он выслушал, помолчал, потом взял её за руку.
— Это работа, Паша. Я понимаю. И ты меня пойми: мне тоже завтра ехать. Дальше. По плану.
— Надолго? — спросила она, пряча глаза.
— Месяца на полтора. Может, два. Но я вернусь. Обязательно.
Она кивнула. Что ещё оставалось?
День пролетел быстро. Они были вместе, но оба чувствовали, как тикают часы, отсчитывая последние минуты. Вечером Лёша собрал вещи, зашёл попрощаться. В общежитии, как назло, были все девчата. Стояли, смотрели, вздыхали.
— Я провожу, — сказала Паша.
Они вышли. Ночь была тёплая, звёздная. Дошли до околицы, где дорога уходила в темноту.
— Здесь, — остановился Лёша. — Дальше не надо....
Она смотрела на него, и губы дрожали.
— Пиши, — попросила.
— Буду. Каждый день.
— Не надо каждый день, — она усмехнулась. — Работа есть работа.
— А ты себя береги. И этих пацанов не очень гоняй. Они же дети.
— Дети, — вздохнула Паша. — Ладно. Поезжай.
Он обнял её, поцеловал в лоб, в щёку, в губы. Коротко, но так, что у неё подкосились ноги.
— Я вернусь, — сказал твёрдо. — Жди.
И пошёл, не оглядываясь. Паша стояла, смотрела, как тает в темноте его фигура. Потом села на траву у дороги и заплакала. Впервые за много лет — навзрыд, по-бабьи, не стесняясь.
Сзади подошла Зинка. Молча села рядом, обняла за плечи.
— Ничего, Паш, — сказала тихо. — Вернётся. Такие всегда возвращаются.
Паша вытерла слёзы рукавом, посмотрела на звёзды.
— Вернётся, — повторила. — Я знаю. А пока — работать надо.
И пошла в общежитие. Завтра в поле. Завтра учить пацанов. А послезавтра — ждать письма. И снова жить надеждой.
***
Утро встретило Пашу холодным ветром и низким небом. Август подбирался к концу, и в воздухе уже чувствовалась осенняя сырость. Она вышла на крыльцо, зябко повела плечами и увидела их — пятеро пацанов, сидели на скамейке у правления, курили, пихали друг друга локтями.
— Вон она, — услышала Паша чей-то шепот. — Трактористка. Баба, говорят, злая, как собака.
— Да ну, справимся, — хмыкнул второй.
Паша подошла, встала напротив, оглядела каждого. Пацаны как пацаны — лет по шестнадцать-семнадцать, тощие, в чём душа держится. Один совсем мелкий, с испуганными глазами, другие понаглей. Все в одинаковых фуфайках, кепки набекрень.
— Значит так, орлы, — начала Паша без предисловий. — Я Павла Ильинична. Для вас — Павла Ильинична, а не Пашка и не тётя. Запомнили?
Пацаны переглянулись, заулыбались.
— Чего лыбитесь? — повысила голос Паша. — Работать будете, как взрослые. Техника денег стоит, а вы тут на скамейках прохлаждаться будете? Встали! За мной!
И пошла к сараям, не оглядываясь. Сзади зашаркали сапоги, послышалось сопение и приглушённые смешки.
В сарае стояли два старых трактора — её «Универсал» и ещё один, раздолбанный, с промасленными тряпками, торчащими из мотора.
— Это, — Паша кивнула на развалюху, — будет вашим. Зовут — никак, потому что дохляк. Будете учиться на нём. А это, — она похлопала по своему трактору, — моя кормилица. Не троньте.
— А чего на нём учиться, если он дохлый? — спросил самый наглый, рыжий, с веснушками во всё лицо.
— А ты заведи, — усмехнулась Паша. — Попробуй.
Рыжий подошёл, покрутил ручку, подёргал рычаги. Трактор даже не чихнул.
— Не заводится, — растерянно сказал он.
— А ты думал, тебе тут на готовеньком кататься? — Паша подошла, отодвинула его плечом. — Учиться надо. Смотреть, слушать, руками трогать. Трактор — он как живой. С ним лаской надо. А вы, я вижу, только курить да лыбиться умеете.
Она открыла капот, запустила руки в мотор.
— Глядите сюда. Это карбюратор. Это свечи. Это провода. Если трактор не заводится, первым делом проверяем искру. Поняли?
Пацаны обступили её, смотрели, разинув рты. Она говорила коротко, чётко, показывала каждую деталь. Руки её, чёрные от масла, двигались ловко и уверенно.
— А вы чего, баба, а в технике шарите? — спросил вдруг самый мелкий, с испуганными глазами. И тут же прикусил язык, поняв, что ляпнул.
Паша выпрямилась, вытерла руки о тряпку. Посмотрела на него долгим взглядом.
— Я, парень, на этом тракторе с сорок второго. Хлеб для фронта растила. Под бомбёжками пахала. А ты спрашиваешь — шарю ли? — она помолчала. — Ты, может, думаешь, бабье дело — щи варить да детей нянчить? Война, милый, всех уравняла. И баб, и мужиков. Так что запомни: здесь я для вас не баба, а механик и тракторист. Ясно?
Мелкий закивал, втянув голову в плечи. Остальные притихли.
— Ладно, — смягчилась Паша. — Давай-ка, мелочь, крути ручку. Попробуем завести эту рухлядь.
День пролетел незаметно. К вечеру Паша вымоталась так, будто сама пахала без передышки. Пацаны оказались разными: рыжий Витька — нахальный, но хваткий, схватывал на лету; двое братьев, Петька и Митька, — молчаливые, работящие, только переглядывались между собой; ещё один, Колька, — ленивый, всё норовил отлынить; а самый мелкий, Сенька, — тот вообще был из детдома, сирота, и смотрел на Пашу такими глазами, будто она ему родная мать.
— Ты чего уставился? — спросила Паша, когда поймала его взгляд.
— Ничего, — Сенька покраснел и отвернулся. — Вы это... ловко так всё делаете. Я тоже так хочу научиться.
— Научишься, — буркнула Паша. — Не боги горшки обжигают.
Вечером она сидела на крыльце общежития и смотрела на дорогу. Привычка уже — смотреть, ждать. Писем от Лёши не было уже пять дней. Она понимала: разъезды, дела, почта идёт долго. Но сердце ныло.
— Паш, — Зинка выскочила на крыльцо, запыхавшаяся. — Там это... тебя Сенька спрашивает. Мелкий который. Стоит за углом, боится подойти.
Паша удивилась:
— Чего ему?
— Не знаю. Иди, спроси.
Сенька и правда стоял за углом, мял в руках кепку, переминался с ноги на ногу. Увидел Пашу — вытянулся в струнку.
— Ты чего, Сень? — спросила Паша. — Случилось что?
— Не... не случилось, — замялся он. — Я это... Павла Ильинична, можно я вам помогу? Ну, по хозяйству? Дрова поколоть, воды натаскать? Вы сегодня устали, я видел. А я умею.
Паша смотрела на него и чувствовала, как внутри что-то тает. Пацан сирота, сам, небось, голодный, а он — помогать.
— Ты ужинал? — спросила вместо ответа.
— Ага, — соврал Сенька и опустил глаза.
— Врёшь, — сказала Паша. — Пошли со мной.
Она завела его в общежитскую кухню, посадила за стол, поставила перед ним миску с картошкой и кружку молока.
— Ешь.
— А вы? — спросил он, глядя на неё снизу вверх.
— Я уже, — соврала она.
Сенька ел жадно, быстро, но старался культурно, вытирал рот рукавом и смущался.
— Спасибо, — сказал, когда доел. — Вы добрая. А все говорят — злая.
Паша усмехнулась:
— Я и есть злая. Просто сегодня устала злиться.
Она проводила его до дверей, а когда вернулась, долго сидела у окна, глядя на звёзды. Думала о Лёше, о Сеньке, о пацанах этих, о своей жизни. И вдруг поняла: она ведь не одна. Вокруг люди. Кому-то она нужна. Может, не как женщина, не как любимая, а как старшая, как наставница. И от этого тоже тепло.
***
Через неделю пришло письмо. Паша узнала конверт издалека, выхватила у почтальонши, прижала к груди. В общежитие влетела, как ураган, и только там, на койке, разорвала дрожащими руками.
Письмо было коротким, словно писалось на бегу: «Пашенька, родная моя. Работы невпроворот, мотаюсь по районам, сплю урывками. Скучаю так, что сил нет. Каждую ночь вижу тебя, наш вечер у реки, твои глаза. Держись, скоро выберусь. Целую. Твой Лёша».
И приписка внизу: «Береги себя. И тех пацанов береги. Они наше будущее».
Паша перечитала письмо раз пять, потом спрятала под матрас, рядом с другими. Сидела, улыбалась, а из глаз текли слёзы — счастливые, светлые.
— Живёт, — шепнула она. — Помнит. Жду.
А наутро снова в поле. Снова пахать, учить, ругаться, если надо, жалеть, если нужно. И ждать. Ждать своего единственного.
***
Прошёл месяц. Паша и пацаны сроднились. Она уже не казалась им злой собакой, а они ей — балбесами. Рыжий Витька, оказывается, хорошо рисовал и мечтал стать художником, но война всё перечеркнула. Братья Петька и Митька потеряли отца на фронте, жили с больной матерью, тянули хозяйство. Ленивый Колька оказался не ленивым, а просто замороченным — у него погиб старший брат, и он никак не мог прийти в себя. А Сенька... Сенька стал приходить к Паше каждый вечер. То дров наколет, то воды принесёт, то просто сидит рядом на крыльце и молчит.
— Ты чего ко мне привязался? — спросила как-то Паша.
— Не знаю, — пожал плечами Сенька. — Хорошо с вами. Спокойно.
— А я злая, говорят.
— Неправда, — серьёзно ответил он. — Вы добрая. Просто боитесь, что обидят.
Паша посмотрела на него с удивлением. Малой, а видит в самую суть.
— Ладно, — сказала она. — Пошли чай пить.
В конце сентября пришло второе письмо. Лёша писал, что дела затягиваются, что его направили в дальний район, что вернётся не раньше ноября. Паша вздохнула, но не расстроилась. Научилась ждать.
— Ничего, — сказала она Зинке, пряча письмо. — Ноябрь — это скоро.
А осень вступала в свои права. Желтели листья, по утрам уже примораживало, тракторы чихали и кашляли, требуя ремонта. Паша с пацанами перебирала моторы, чинила, латала, готовила к зиме.
Как-то вечером, когда они возились в сарае, зашёл председатель.
— Павла, — позвал он. — Дело есть.
Она вышла, вытирая руки.
— Слушаю.
— Ты это... — он мялся, не решаясь. — Ты с лектором своим переписываешься?
— Ну, — насторожилась Паша.
— Письмо ему передай. Или адрес дай. Я напишу официально. Пусть приезжает к нам, насовсем. Работа для него найдётся. Агроном нам нужен, грамотный. А вы... вы бы вместе были. А то чего вам мыкаться.
Паша замерла. Предложение было таким неожиданным, таким невозможным, что она не сразу нашлась с ответом.
— Вы серьёзно? — спросила наконец.
— Серьёзней некуда. Мужиков нет, а он толковый. И к тебе, видать, с душой. Чего добру пропадать?
Паша кивнула, чувствуя, как к горлу подкатывает ком.
— Спасибо, — выдохнула. — Спасибо вам.
— Ладно, — махнул рукой председатель. — Пиши. Ждём.
Он ушёл, а Паша долго стояла, глядя в темноту. Потом вернулась в сарай, к пацанам.
— Что случилось, Павла Ильинична? — спросил Сенька, заметив её лицо.
— Ничего, — улыбнулась она. — Всё хорошо. Очень хорошо, Сеня.
***
Письмо Паша писала три вечера. Комкала листы, начинала заново, злилась на себя, что не может сложить слова правильно. Не привыкла она к таким делам. Трактор починить — пожалуйста, письмо написать — целая наука.
Зинка заглядывала через плечо, вздыхала, давала советы:
— Ты напиши, что скучаешь. Что ждёшь. Что председатель зовёт.
— Отстань, — огрызалась Паша. — Сама знаю.
Но знала она плохо. В школе училась всего четыре класса...
Наконец, на четвёртый день письмо было готово. Короткое, без красивостей, но от души:
«Лёша, здравствуй. У нас всё хорошо. Пацаны учатся, Сенька помогает. Погода портится, скоро зима. Председатель сказал, что зовёт тебя работать к нам агрономом. Если сможешь, приезжай насовсем. Я буду ждать. Твоя Паша».
Она перечитала, вздохнула. Хотелось добавить что-то ласковое, но слова не шли. Не привыкла она к ласке. Подписалась и отнесла на почту.
Обратного адреса у Лёши не было — он всё время в разъездах. Договорились, что письма будет отправлять на имя председателя, до востребования. Так что ответа Паша ждала с замиранием сердца, хотя понимала — может пройти неделя, а может и месяц.
А жизнь шла своим чередом. Октябрь выдался холодным, с дождями и первыми заморозками. Поля опустели, тракторы загнали в сараи на зимовку. Паша с пацанами теперь чинили технику, перебирали моторы, готовили к весне. В мастерской было шумно, пахло маслом и железом, но тепло — буржуйку топили не жалея.
Сенька прилепился к Паше, как репей. Каждый вечер приходил, приносил то картошки, то солёных огурцов .... Паша пыталась откармливать его, но пацан был тощий, как щепка, и всё норовил отдать ей последний кусок.
— Ты чего, Сень? — сердилась она. — Ешь сам. Я баба здоровая, а ты расти должен.
— Я уже вырос, — упрямился он.
— Вырос он, — ворчала Паша, но в душе таяла.
В конце октября пришла весточка от Лёши. Председатель вызвал Пашу в правление, протянул конверт. Она взяла дрожащими руками, распечатала тут же, при нём.
«Пашенька, родная! Прости, что долго не писал — закрутило совсем. Был в таких дырах, что почта не ходит. Твоё письмо получил вчера, когда вернулся на базу. Сижу, перечитываю и не верю. Ты пишешь про работу? Ты пишешь, что зовут? Да я с радостью! Я только об этом и мечтал — быть рядом с тобой, жить одной жизнью. Выезжаю, как только закончу дела здесь. Думаю, недели через две-три. Жди, моя хорошая. Целую. Твой Лёша».
Паша дочитала, подняла глаза на председателя. Лицо у неё было мокрое.
— Ну чего ревёшь? — крякнул тот. — Радоваться надо.
— Я и радуюсь, — всхлипнула Паша. — Спасибо вам.
— Ладно, иди. Скажешь парням, пусть в правлении прибираются. Скоро новый агроном будет.
Паша вышла на крыльцо, села на ступеньки. Дождь моросил, небо низкое, серое, а у неё внутри солнце светило. Две-три недели. Всего ничего. Переживёт.
Она пошла в мастерскую, к пацанам. Те возились с мотором, грязные, весёлые. Сенька первый заметил её лицо.
— Павла Ильинична, вы чего? — подскочил.
— Ничего, Сеня, — улыбнулась Паша. — Хорошие новости. Скоро к нам агроном приедет. Новый. Насовсем.
— А чего вы улыбаетесь? — не понял Витька. — Агроном — это ж начальство. Ругать будет.
— Не будет, — сказала Паша. — Это свой. Это... ну, в общем, узнаете.
Она не стала рассказывать про Лёшу. Не время, не место. Но пацаны, видно, догадались. Переглянулись, заулыбались.
— Это тот лектор? — спросил Сенька тихо. — Который к вам приходил?
— Он, — кивнула Паша.
— Хороший дядька, — одобрил Сенька. — Я видел. Он на вас смотрел, как... как на икону.
Паша смутилась, отвернулась к мотору.
— Работайте давайте, — буркнула. — Разговорились.
Но в голосе злости не было.
***
Дни тянулись медленно. Паша считала их, как школьница перед каникулами. Переделала все дела, какие могла: вымыла в общежитии окна, перестирала занавески, даже купила на базаре новые шторы — ситцевые, в мелкий цветочек. Зинка ахала:
— Паш, ты чего? Свадьбу готовишь?
— Язык прикуси, — отвечала Паша, но не сердито.
Она и сама не знала, что готовит. Просто хотелось, чтобы всё было чисто, красиво, по-человечески. Чтобы Лёша приехал и увидел — она не только трактористка, она и хозяйка хорошая.
Пацаны тоже чувствовали её состояние. Стали тише, внимательнее. Сенька каждый вечер таскал воду, колол дрова, хотя Паша гнала его:
— Иди отдыхай, завтра работать.
— Я быстро, — упрямился он.
Как-то вечером, когда они сидели на кухне, пили чай с вареньем (Зинка наварила), Сенька вдруг спросил:
— Павла Ильинична, а вы за него замуж пойдёте?
Паша поперхнулась чаем.
— Чего?
— Замуж, — повторил Сенька серьёзно. — За агронома этого.
Паша молчала, смотрела в кружку. Потом ответила:
— Не знаю, Сень. Не думала.
— А чего тут думать? — вмешалась Зинка. — Любит он тебя, и ты любишь. Чего тянуть?
— Непросто всё, — вздохнула Паша. — Я старая, он помоложе. Я неучёная, он образованный. Да и жизнь... после войны всё непросто.
— А по-моему, просто, — сказал Сенька. — Если человек хороший, всё остальное ерунда.
Паша посмотрела на него. Пацан, сирота, войну пережил, а рассуждает мудрее взрослых.
— Ладно, философ, — улыбнулась она. — Иди спать. Завтра рано вставать.
Ноябрь встретил первым снегом. Мелким, колючим, он сыпал с утра, засыпал дороги, крыши, огороды. Паша стояла у окна и смотрела, как белая крупа заметает следы. Сердце ныло — Лёша не приехал. Прошло уже три недели, а от него ни слуху.
— Может, задержали дела, — утешала Зинка. — Дороги сейчас — не проедешь.
— Может, — соглашалась Паша, но на душе кошки скребли.
Она уже начала думать худшее: раздумал, передумал, нашёл другую — помоложе, покрасивее. Но тут же гнала эти мысли. Не такой он. Не мог.
Вечером, когда стемнело, в дверь постучали. Паша кинулась открывать — и замерла. На пороге стоял Лёша. Усталый, заросший щетиной, в мокром от снега пальто, но живой, настоящий.
— Лёша! — выдохнула она.
— Паша, — он шагнул вперёд, обнял её, прижал к себе крепко, до хруста. — Родная моя. Еле добрался. Дороги размело, машина застряла, шёл пешком от райцентра. Двенадцать километров.
— Господи, — Паша гладила его по спине, по мокрым волосам. — Зачем же пешком? Подождал бы.
— Не мог ждать, — сказал он, отстраняясь, глядя ей в глаза. — Соскучился. Каждый день считал.
Они стояли в дверях, обнявшись, и снег залетал в коридор, таял на полу. Из комнаты выглядывали Зинка и девчата, улыбались, вытирали слёзы.
— Проходите, Алексей Петрович, — засуетилась Зинка. — Снимайте пальто, чай горячий есть.
Лёша разделся, прошёл в комнату. Огляделся, заметил новые шторы, чистоту, улыбнулся Паше.
— Старалась? — спросил тихо.
— А то, — смутилась она. — Садись, грейся.
Они пили чай, и Паша чувствовала, как от него идёт тепло — не только от тела, отогретого у печки, а от души. Он смотрел на неё, и в глазах было столько нежности, что у него сердце заходилось.
Девчата, поняв, что лишние, разбежались кто куда. Остались только Паша и Лёша.
— Я приехал насовсем, — сказал он, взяв её руки в свои. — Документы оформил, перевод подписан. Буду здесь работать агрономом. Если не прогонишь.
— Глупый, — прошептала Паша. — Зачем гнать?
— А замуж пойдёшь?
Она замерла. Прямо, в лоб, без подготовки. А чего тянуть? Война научила — живи сейчас, потому что завтра может не быть.
— Пойду, — ответила просто.
Он поцеловал её. Долго, нежно, так, что у неё голова закружилась.
А за окном падал снег. Первый снег в их новой жизни.
***
Утром прибежал Сенька. Увидел Лёшу, замер на пороге, потом выпалил:
— Здрасьте! А я дров принёс!
— Заходи, заходи, — позвала Паша. — Знакомься. Это Алексей Петрович. Можно дядя Лёша.
Сенька поздоровался, протянул руку по-взрослому. Лёша пожал, улыбнулся.
— Слышал я про тебя, Сеня. Паша писала. Ты ей помогаешь?
— Помогаю, — кивнул Сенька. — А вы теперь с нами будете?
— Буду, — ответил Лёша. — Насовсем.
Сенька посмотрел на Пашу, на Лёшу, и вдруг спросил:
— А вы женитесь?
Паша покраснела, Лёша рассмеялся.
— Женимся, — сказал он. — А ты что, против?
— Не, — Сенька мотнул головой. — Я за. Только... — он замялся. — Можно я тоже с вами буду? Ну, жить? Я не мешаю, я тихо. И дрова колоть умею.
Паша и Лёша переглянулись.
— Сеня, — мягко сказала Паша. — Ты же в детдоме. Тебя оттуда просто так не забрать.
— А я сбегу, — упрямо нахмурился Сенька. — Всё равно сбегу. Я там не хочу.
Паша вздохнула. Сердце разрывалось. Она уже привыкла к этому пацану, полюбила его, как родного.
— Давай так, — вмешался Лёша. — Ты пока живи здесь, помогай. А мы с председателем поговорим. Может, и уладим.
— Правда? — Сенька просиял.
— Правда.
Сенька кинулся обнимать сначала Пашу, потом Лёшу, потом выскочил на улицу и заорал от радости так, что собаки залаяли.
Паша смотрела в окно, и слёзы текли по щекам.
— Ты чего? — обнял её Лёша.
— От счастья, — ответила она. — Просто от счастья.
Он поцеловал её в макушку.
— Это только начало, Паша. Всё только начинается.
Снег падал и падал, укрывая землю белым, чистым одеялом. А в маленькой комнатке общежития было тепло и светло, как в раю.
Конец...