РАССКАЗ. ГЛАВА 5.
Дорога к Уралу тянулась бесконечно, и каждый новый день был похож на предыдущий: подъем затемно, нехитрый завтрак, долгие часы пути под палящим солнцем или моросящим дождем, вечерний привал, короткий сон — и снова в путь. Люди вымотались до предела, лошади еле переставляли ноги, телеги скрипели жалобно, словно просили пощады.
Но они шли. Шли потому, что назад дороги не было. Шли потому, что где-то там, за горизонтом, их ждала новая жизнь.
Природа вокруг менялась медленно, но неуклонно. Степи остались позади, сменившись перелесками, потом лесами — густыми, дремучими, с высокими соснами и елями, что уходили в самое небо. Воздух стал другим — прохладнее, свежее, пах хвоей и грибами. Реки попадались чаще, и вода в них была студеная, чистая, звонкая.
— Близко Урал, — сказал как-то Петр, вглядываясь вдаль. — Горы уже чувствуются.
И правда, однажды утром, когда туман рассеялся, Лидка увидела на горизонте синие тени. Сначала она подумала, что это облака, но тени не двигались, стояли на месте, и чем дольше она смотрела, тем яснее понимала: это горы.
— Гляньте! — закричала она. — Горы!
Все повернули головы, замерли, разглядывая далекие вершины. Кто-то перекрестился, кто-то всплакнул, а Гордей запрыгал на месте:
— Горы! Горы! Мы дошли!
— Не дошли еще, — осадил его Тихон, но в голосе его слышалось облегчение. — Верст сто, поди, осталось. Но видно — значит, близко.
С этих пор идти стало легче. Горы словно притягивали к себе, давали сил. Люди оживились, даже шутить начали, вспоминать былое. Только бабка Лукерья шла молча, и лицо ее делалось все тревожнее.
— Ты чего, мать? — спросил ее Тихон.
— Не знаю, сынок, — ответила она. — Чую что-то неладное. Будто ждет нас там не только радость.
— Брось, мать, — отмахнулся Тихон. — Чего гадать?
Придем — увидим.
****
Последние версты дались тяжелее всего. Дорога пошла в гору, телеги тащились еле-еле, люди толкали их сзади, налегая плечами.
Лошади выбивались из сил, останавливались, дрожали мелкой дрожью.
— Передохнем, — скомандовал Тихон. — А то и лошадей загоним, и сами свалимся.
Привал сделали у небольшой речушки, что сбегала с гор, журча по камням. Вода была ледяная, но сладкая — такой воды Лидка никогда не пробовала. Пили жадно, черпали пригоршнями, обливались и смеялись.
— Хороша водица, — крякнул Петр. — Сразу сил прибавилось.
— Горы, — сказал дед Пахом, который увязался с ними, сказав, что все равно одному помирать, а с людьми веселее. — В горах вода особенная. Живая.
Лидка сидела на камне, смотрела на горы, которые теперь были уже совсем рядом. Они нависали над ней огромные, темные, поросшие лесом, с серыми скалами, выглядывающими кое-где из зелени. Где-то там, за этими горами, их новая земля.
— Красиво, — прошептала она.
— Красиво, — согласилась мать, присаживаясь рядом. — Только сурово. Не то что наши поля.
— Привыкнем, — сказала Лидка. — Наши поля тоже суровыми были, когда деды распахивали.
Мария улыбнулась, обняла дочь.
— Умница ты у меня. Вся в отца — упрямая.
****
Через три дня они добрались до переселенческого пункта. Это был небольшой поселок у подножия гор, состоящий из нескольких десятков бараков, землянок и палаток. Всюду сновали люди — такие же оборванные, усталые, с узлами и детьми. Крики, плач, ругань, мычание коров — все смешалось в один сплошной гомон.
— Господи, — перекрестилась бабка Лукерья. — Вавилонское столпотворение.
Тихон пошел искать начальство. Долго не возвращался, и Мария уже начала волноваться, когда он появился — хмурый, усталый, с бумажкой в руке.
— Ну что? — бросились к нему.
— Дают землю, — сказал он глухо. — Вон за тем лесом, верстах в пятнадцати отсюда. Участок. По двадцать десятин на семью. Но...
— Что «но»? — насторожился Петр.
— Но земли эти — лес. Корчевать надо. И жилья нет. Самим ставиться придется. И инвентарь — самим.
И семена — самим. И лошади — наши. Короче, дают голую землю, а остальное — как хотите.
Наступило молчание. Все понимали, что легко не будет, но чтобы настолько...
— А есть те, кто уже здесь обжился? — спросила Акулина.
— Есть, — кивнул Тихон. — Вон, в той стороне, за лесом, несколько семей живут. Год уже. Говорят, выжили.
— Ну, раз выжили, и мы выживем, — решительно сказал Петр. — Пойдем глянем на эту землю.
****
К своему участку добрались только к вечеру. Лес, который нужно было пройти, оказался густым, местами непролазным. Телеги оставили на опушке, пошли пешком, продираясь сквозь кусты и бурелом.
И наконец вышли.
Перед ними открылась поляна — большая, ровная, поросшая высокой травой и цветами. С трех сторон ее обступал лес, а с четвертой — блестела река, та самая, горная, быстрая, с прозрачной водой. Солнце садилось за горы, окрашивая все вокруг в золотисто-розовый цвет.
— Красота-то какая! — выдохнула Мария.
— Красота, — согласился Тихон, оглядываясь. — Только работы тут — на годы.
— Ничего, — сказала бабка Лукерья. — Наши деды тоже с нучи начинали. И ничего, выжили.
Дарья стояла чуть поодаль, прижимая к себе Настеньку, и смотрела на поляну. Глаза ее блестели — то ли от слез, то ли от закатного солнца.
— Здесь наши дети вырастут, — сказала она тихо. — Здесь мы дом поставим. На новом месте, на чистом.
— Поставим, — твердо сказал Тихон. — Завтра же начнем.
****
Первую ночь на новом месте ночевали прямо под открытым небом.
Развели костер, поужинали остатками припасов, устроились на траве, прижавшись друг к другу. Ночь была холодная — горы давали о себе знать, — но они грелись теплом своих тел и надеждой.
Лидка лежала, смотрела на звезды. Здесь они казались ближе, ярче, словно до них можно было дотянуться рукой. Где-то в лесу ухала сова, шумела река, и в этом шуме слышалась какая-то древняя, успокаивающая сила.
— Лида, — окликнул ее Гордей. — А мы теперь дома?
— Дома, — ответила она.
— Теперь мы дома.
— А где дом? — не понял мальчик.
— Вот здесь, — Лидка обвела рукой поляну. — Здесь мы дом построим. Большой, красивый, с печкой и с крыльцом.
— И с курами? — спросил Гордей. — Рыжуха будет?
Лидка улыбнулась в темноте:
— И с курами. И с рыжухой. Обязательно.
****
Утром началась работа.
Тихон с Петром ушли в лес — выбирать деревья на сруб.
Женщины принялись обустраивать временное жилье — шалаш из веток, прикрытый дерюгой.
Дети собирали хворост для костра. Бабка Лукерья сидела на пеньке и распоряжалась:
— Лидка, не ту ветку берешь, сушняк нужен! Гордей, не балуй, помогай матери!
К вечеру первого дня устали так, что падали с ног.
Но шалаш был готов, костер горел ярко, в котелке варилась похлебка из грибов, что насобирали в лесу. Пахло так вкусно, что слюнки текли.
— Завтра за лошадьми сходим, — говорил Тихон, жуя.
— Привезем инструмент, начнем лес валить. К зиме надо успеть избу поставить.
— Успеем, — уверенно сказал Петр. — Всем миром навалимся.
За едой обсуждали планы. Где ставить дом, где — сарай, где огород копать. Глаза горели, голоса звенели — впервые за долгие недели люди говорили не о прошлом, а о будущем.
Лидка слушала и улыбалась.
Ей вдруг показалось, что все будет хорошо. Что они справятся.
Что этот лес, эта река, эти горы станут им родными.
— О чем думаешь, дочка? — спросила Мария, присаживаясь рядом.
— О том, что здесь хорошо, — ответила Лидка. — Трудно будет, но хорошо.
— Трудно, — согласилась мать. — А где легко?
Нигде легко не бывает.
Она помолчала, потом добавила:
— Ты про того, про Демида, не думай. Прошло все.
Теперь новая жизнь.
— Я не про него, мам, — сказала Лидка. — Я про Алексея.
Мария вздохнула:
— А про него тем более не думай. Где он теперь? С теми, кто нас выгнал. Не пара он тебе.
— Я знаю, — тихо ответила Лидка. — Но забыть не могу.
Мария погладила ее по голове:
— Время лечит, дочка. Все проходит. И это пройдет.
****
Ночь опустилась на поляну тихая, звездная. Костер догорал, люди спали, утомленные первым трудовым днем.
И только Лидка не спала — сидела у огня, смотрела на угли и думала о том, что ждет их впереди.
Где-то далеко, за горами, осталась старая жизнь. Здесь начиналась новая. И кто знает, какие встречи готовит им судьба?
Вдруг в лесу что-то хрустнуло. Лидка насторожилась, прислушалась. Тишина. Только река шумит да сова ухает.
— Показалось, — прошептала она и подбросила ветку в костер.
Но где-то в темноте, на опушке леса, стоял человек и смотрел на огонь. Высокий, широкоплечий, с черной бородой. Демид.
Он долго смотрел на поляну, на спящих людей, на девушку у костра. Потом развернулся и бесшумно исчез в лесу.
Утро наступит скоро. И новый день принесет новые заботы. А пока — ночь, звезды и тишина.
Новая жизнь начиналась.
****
Утро поднялось над горами медленно, нехотя, словно тоже устало от долгой дороги. Сначала порозовели верхушки самых высоких сосен, потом свет начал сползать вниз по склонам, разгоняя туман, что лежал в низинах густым молоком. Река шумела громче обычного — ночью, видно, прошёл дождь в горах, и вода прибыла, стала быстрее, холоднее.
Волоховы проснулись от холода. Роса выпала обильная, трава стояла мокрая, и одежда, что сушилась у костра, не успела просохнуть до конца.
Пришлось разводить огонь заново, греть воду, отпаивать детей тёплым настоем из трав, что бабка Лукерья собрала ещё по дороге.
— Холодно тут по утрам, — поёжилась Акулина, кутаясь в платок. — Не то что в наших краях.
— Привыкнем, — отозвался Петр, подкидывая дрова в костёр. — У нас зимы тоже не жаркие были.
Тихон уже стоял на краю поляны, вглядываясь в лес. Лицо его было сосредоточенным, даже суровым. Он прикидывал, с чего начинать, куда ставить дом, где расчищать огород. Земли много, работы — ещё больше.
— Мужики, — позвал он. — Пойдём лес глянем, выбирать будем.
Петр поднялся, отряхнул штаны, кивнул.
За ними увязались Пашка с Серегой — молча, без спросу, просто встали рядом и пошли.
Тихон оглянулся, хотел было прогнать, но Дарья сказала:
— Пусть идут. Мужская работа. Помогать будут.
Мальчишки расправили плечи, задрали носы и зашагали за мужиками, стараясь выглядеть взрослыми и серьёзными.
***
Женщины остались на поляне. Мария с Акулиной принялись разбирать скарб, перетряхивать узлы, чинить одежду.
Дарья возилась с Настенькой, которая капризничала с утра — то ли зубы резались, то ли просто не выспалась.
Бабка Лукерья сидела на пеньке, грела руки у костра и поглядывала на Лидку.
— Ты чего притихла, девка? — спросила она. — Иди, по хозяйству помоги.
— Помогу, бабушка, — отозвалась Лидка, но с места не сдвинулась. Сидела на траве, смотрела на реку, на горы, на небо — такое огромное, высокое, совсем не такое, как дома.
Дома небо было другим — ниже, роднее, с облаками, что плыли над полями и лесами, знакомыми с детства.
Здесь всё было чужим.
Красивым, но чужим.
— Ничего, — сказала бабка Лукерья, словно прочитав её мысли. — Обживёмся.
И это место родным станет.
Земля она везде земля.
Были бы руки да голова на плечах.
— А если не получится? — тихо спросила Лидка. — Если зря мы сюда шли?
Бабка посмотрела на неё долгим взглядом, потом ответила:
— А куда нам теперь? Назад нельзя. Значит, надо, чтоб получилось. Поняла?
Лидка кивнула, хотя на душе легче не стало.
***
К полудню мужики вернулись.
Тихон был оживлён, глаза горели, даже усталость куда-то делась.
— Хороший лес! — закричал он ещё издали.
— Сосны — во!
Прямо на сруб просятся!
Петр согласно кивал, мальчишки бежали следом, сияя от гордости — они тоже участвовали, тоже выбирали, тоже помогали.
— После обеда начнём валить, — объявил Тихон. — Надо до зимы успеть избу поставить.
А там и сарай, и баня, и всё остальное.
— А зима когда? — спросил Гордей.
— Скоро, сынок, — ответил Тихон. — Чувствуется уже.
Воздух другой, холоднее.
И правда, воздух менялся. Днём ещё пригревало солнце, но тени становились длиннее, а вечера — холоднее.
Осень наступала на пятки, и надо было торопиться.
****
После обеда началась настоящая работа.
Тихон с Петром ушли в лес валить сосны. Акулина и Мария принялись обустраивать временный шалаш — утеплять его, затыкать щели мхом. Дарья с детьми собирала грибы и ягоды — их в лесу было видимо-невидимо.
Бабка Лукерья сидела у костра, варила обед и следила за Настенькой.
Лидка помогала матери.
Носили мох, укладывали его между ветками, притаптывали.
Работа была нехитрая, но утомительная — руки чесались от смолы, спина ныла от постоянных наклонов.
— Мам, а долго мы в шалаше жить будем? — спросила она.
— Пока избу не поставим, — ответила Мария. — Месяц, а то и два.
Зимой, даст Бог, в дом перейдём.
— А печка будет?
— Будет, дочка. И печка будет, и полати, и всё, как у людей.
Лидка представила себе этот будущий дом — тёплый, пахнущий деревом и хлебом, с красным углом, где встанут иконы, с широкой лавкой у окна, откуда видно реку.
И вдруг так захотелось, чтобы это случилось скорее, чтобы уже был дом, свой, родной, где можно спрятаться от холода и бед.
— Помогать надо, — сказала она решительно. — Я тоже могу лес таскать.
— Молода ещё, — покачала головой мать. — Не по силам тебе.
— А Пашка с Серегой моложе меня, а помогают!
— Те — мужики, — усмехнулась Мария. — Им с детства к труду привыкать. А ты девка, твоё дело — дом, хозяйство, дети.
— А если я тоже хочу? — упрямо сказала Лидка.
Мария посмотрела на неё, покачала головой, но спорить не стала.
— Иди, спроси у отца.
Как скажет, так и будет.
****
Тихон выслушал дочь, вытер пот со лба, оглядел её с ног до головы.
— Тяжело будет, — сказал он.
— Не пожалеешь?
— Не пожалею, тять.
— Ну, смотри. Иди за нами, поможешь ветки обрубать.
И Лидка пошла.
Впервые в жизни она взяла в руки топор — не для того, чтобы колоть лучину, а для настоящей мужской работы.
Тяжело было, неловко, руки быстро уставали, но она терпела
. Рядом с ней работали Пашка и Серега, и она не могла показать слабость перед ними.
К вечеру спина гудела, ладони покрылись мозолями, но когда Тихон сказал: «Молодец, дочка», — усталость куда-то ушла, осталась только гордость.
****
Вечер опустился на поляну тихий, прозрачный.
Костер горел ярко, отбрасывая пляшущие тени на лица людей. Все сидели вокруг, уставшие, но довольные.
В котелке варилась уха из рыбы, которую Петр наловил в реке — первый улов на новом месте.
— Хороша ушица, — причмокнул Тихон. — Своя, уральская.
— Тут, говорят, рыбы много, — поддержал Петр.
— И зверья в лесах — полно.
Не пропадём.
Ели молча, сосредоточенно. Усталость брала своё, разговаривать не хотелось.
Только Гордей, наевшись, раскраснелся и начал приставать ко всем с вопросами:
— А медведи тут есть? А волки?
А мы их не боимся?
— Есть, сынок, есть, — отвечал Тихон. — И медведи, и волки. Но мы их не боимся. Мы теперь хозяева здесь.
— Хозяева, — повторил Гордей важно. — А можно мне ружьё, когда вырасту?
— Можно, — улыбнулся Тихон. — Вырастешь — дам.
****
Ночью Лидке снова не спалось.
Она вылезла из шалаша, села у костра, подбросила веток в огонь. Пламя вспыхнуло ярче, осветило поляну, реку, тёмную стену леса.
И вдруг она увидела его.
Он стоял на опушке, там, где лес переходил в поляну, и смотрел на огонь. Высокий, широкоплечий, с чёрной бородой — Демид.
Лидка замерла. Сердце заколотилось где-то в горле.
Она хотела закричать, позвать отца, но голос пропал.
А Демид не двигался.
Просто стоял и смотрел. Потом медленно поднял руку — то ли поздороваться, то ли остановить её крик — и так же медленно опустил.
Минута, другая. Тишина. Только река шумит да потрескивает костёр.
Потом Демид развернулся и исчез в темноте.
Бесшумно, как тень.
Лидка долго сидела, глядя в ту сторону, где он стоял. Страха не было — только удивление и странное, непонятное чувство, похожее на жалость.
— Чего не спишь? — раздался голос матери.
Лидка вздрогнула, обернулась. Мария стояла сзади, кутаясь в платок.
— Да так, — ответила Лидка. — Не спится.
— Я тоже не сплю, — сказала Мария, присаживаясь рядом. — Всё думаю, как мы тут, справимся ли.
— Справимся, мам, — твёрдо сказала Лидка. — Обязательно справимся.
Мария посмотрела на неё, на лес за её спиной, и вдруг спросила:
— Ты чего такая встрепанная? Случилось что?
— Нет, мам, — слишком быстро ответила Лидка. — Всё хорошо.
Мария помолчала, потом сказала:
— Ты это... если что — говори. Я мать, я пойму.
— Знаю, мам. Спасибо.
Они сидели у костра, прижавшись друг к другу, и смотрели, как догорают угли. Ночь обнимала их тишиной и покоем, и где-то далеко в лесу, может быть, всё ещё стоял человек с чёрной бородой и смотрел на их огонь.
А может, и не стоял. Может, показалось.
Но Лидка знала — не показалось. Он здесь. И зачем-то приходит к ним.
*****
Утро наступило быстро. Солнце взошло над горами яркое, холодное, обещая погожий день. Люди просыпались, потягивались, разводили костёр, готовили завтрак. Впереди был долгий день, полный работы и забот.
Лидка вышла к реке умыться
. Вода была ледяная, обжигала кожу, но после неё тело горело, и сон уходил окончательно.
Она долго смотрела на воду, на своё отражение, на горы вдалеке.
— Лида! — позвал Гордей. — Иди есть!
— Иду! — откликнулась она и, подхватив подол, побежала к костру.
Жизнь продолжалась. Новая жизнь на новой земле. И кто знает, что ждёт их впереди. Но они были вместе, а значит, справятся со всем.
****
Утро встретило Волоховых холодным туманом, что лежал на поляне густым молоком, скрывая реку и лес.
Горы угадывались лишь по смутным теням, что темнели на востоке, но солнце еще не взошло, и мир казался зыбким, ненастоящим, словно сон.
В шалаше было тесно и сыро.
Спали вповалку, согревая друг друга дыханием, но к утру холод все равно пробирал до костей.
Первым, как всегда, поднялся Тихон. Вылез наружу, поежился, огляделся. Туман редел, открывая поляну, реку, а за ней — темную стену леса.
— Вставайте, — негромко позвал он. — Работы много.
Завтракали вчерашней ухой, запивали травяным настоем. Еда кончалась, и Мария с тревогой перебирала припасы:
— Надо бы в деревню сходить, обменять что-нибудь на муку да крупу.
Долго так не протянем.
— Схожу, — кивнул Тихон. — Сегодня же. А вы тут без меня... — Он оглянулся на лес, помрачнел.
— Вы тут осторожнее.
Чужие могут наведаться.
— Думаешь, те? — спросил Петр, имея в виду банду Демида.
— Не знаю. Но всякое может быть.
Он ушел через час, прихватив с собой последние деньги и кое-какие вещи для обмена.
А на поляне закипела работа. Мужики ушли в лес валить новые сосны, женщины остались обустраивать временное жилье. Акулина и Мария принялись рыть землянку — надежнее шалаша, можно и зимовать, если избу не успеют.
Дарья с детьми собирала грибы, ягоды, щавель — все, что можно было съесть.
Лидка помогала матери.
Земля была твердая, каменистая, лопата звенела, натыкаясь на камни, и дело продвигалось медленно.
— Тяжело тут, — выдохнула Мария, вытирая пот. — Не то что дома — чернозем, пухом земля была.
— Ничего, мам, — отозвалась Лидка, вгрызаясь лопатой в очередной камень.
— Привыкнем.
— Привыкнем, — согласилась мать. — А документы?
Ты подумала? Земля-то эта — ничья, а может, и чья.
Придут завтра и скажут: а кто вы такие?
По какому праву строитесь?
Лидка замерла.
Об этом она как-то не думала. В суматохе последних дней, в радости от того, что дошли, как-то забылось, что земля эта — не их.
Что они здесь — самозванцы, захватчики.
— А что делать? — спросила она тихо.
— А ничего, — вздохнула Мария. — Бумаги у Тихона есть, что мы переселенцы. Но там другое место указано.
А мы сюда самовольно пришли. Могут и прогнать.
— И куда мы тогда?
— Не знаю, дочка. Не знаю.
****
Тревога эта поселилась в душе Лидки и не отпускала весь день.
Она работала, но то и дело поглядывала на лес — не идут ли?
Не едут? А если придут — кто?
Те, кому эта земля принадлежит? Или те, кто захочет отнять последнее?
К вечеру Тихон вернулся хмурый. Принес немного муки, крупы, соли — обменял почти на все, что у них было ценного.
Деньги кончились.
— В деревне говорят, — сказал он, садясь у костра, — что земли эти — казенные.
Переселенцам дают, но по документам, по очереди.
А мы без очереди, без направления. Могут и выгнать.
— И что делать? — спросил Петр.
— А ничего. Ждать. Может, не заметят.
Может, пронесет.
— А если нет?
Тихон промолчал. Ответа у него не было.
****
Ночь опустилась на поляну черная, беззвездная — тучи затянули небо, и только костер светил одиноким глазом в темноте. Люди сидели у огня, молчали, каждый думал о своем. Тревога висела в воздухе, густая, как тот утренний туман.
И вдруг из темноты донесся звук. Шаги. Кто-то шел к костру — медленно, не скрываясь.
Тихон вскочил, схватил топор. Петр — оглоблю. Мужики напряглись, вглядываясь в темноту.
Из тьмы вышел человек.
Высокий, широкоплечий, с черной бородой, в потертом кожухе и заломленном треухе.
Демид.
— Здорово, — сказал он негромко, останавливаясь на границе света и тени.
— Мир вашему дому.
Тихон сжал топор, шагнул вперед, заслоняя собой женщин.
— Чего надо? — спросил он глухо.
— Ничего, — Демид поднял пустые руки. — Поговорить пришел.
Один я.
Без своих.
— Зачем?
Демид помолчал, глядя на огонь. В свете костра лицо его казалось высеченным из камня — резкие черты, глубокие морщины у рта, темные глаза, в которых застыла давняя, привычная уже боль.
— Пустите погреться, — попросил он. — Замерз.
А там расскажу.
Тихон колебался. Мария сзади тронула его за руку:
— Пусти, Тихон. Один он.
Не убьет же.
— Откуда знаешь?
— Знаю. Пусти.
Тихон опустил топор, кивнул на место у костра:
— Садись. Но смотри — тронешь кого, убью.
— Не трону, — Демид прошел, сел на поваленное бревно, протянул руки к огню. Долго молчал, грелся. Все смотрели на него — настороженно, но уже без прежнего ужаса.
— Как нашли нас? — спросил Петр.
— А вы след оставляете, — усмехнулся Демид невесело. — Телеги, кострища, дорога натоптанная.
Не иголка в стоге.
— И давно следишь?
— Да с той ночи, как встретились. Все думал, уйду, не вернусь.
А ноги сами сюда принесли.
Он поднял глаза, обвел взглядом сидящих. Остановился на Лидке — и замер.
В темных глазах его мелькнуло что-то теплое, живое, но тут же погасло.
— Не бойтесь, — сказал он. — Не трону. Я... я рассказать хочу.
Кто я и откуда.
А вы уж решайте — гнать или слушать.
— Рассказывай, — тихо сказала бабка Лукерья. — Иссохлась душа, вижу.
Поведай, облегчись.
****
Демид заговорил не сразу.
Долго смотрел в огонь, будто собираясь с силами.
А потом начал — глухо, отрывисто, словно выдавливал из себя слова.
— Из-под Вятки я родом.
Демид Кольцов. Двадцать семь лет. Была у меня семья — жена, Аленушка, и сынок, Петенька.
Два годика всего исполнилось.
Он замолчал, сглотнул.
Глаза его стали пустыми, мертвыми.
— В девятнадцатом году пришли к нам.
Сначала одни, потом другие. Красные, белые — не разберешь. Продотряды.
Реквизиция. Забрали все — хлеб, скотину, последнее.
А я тогда на заработках был, в городе, за тридевять земель. Вернулся — а дома нет.
Одни головешки. И жена... и сын...
Он замолчал надолго.
В лесу заухала сова, и этот звук показался Лидке погребальным плачем.
— Кто? — спросила она тихо.
— А кто ж теперь разберет? — Демид поднял на нее глаза, и в них стояли слезы, которых он не стыдился. — Все в одной куче.
И красные, и белые, и зеленые... Война.
Одни говорят — за правду, другие — за другую правду.
А правда та, что детей убивают.
И баб. И стариков.
— И ты... — начала Мария.
— И я озлобился, — кивнул Демид. — К таким же прибился, как сам.
У кого тоже все отняли.
Стали по дорогам шастать, людей грабить.
Не убивали — зачем?
А грабили. Им все равно, а нам выжить.
— А сейчас?
— А сейчас... — Демид помолчал. — Устал я. Душа болит.
Жить по-человечески хочу.
Как вы. Землю пахать, дом ставить. Семью завести... если возьмет кто.
Он опять посмотрел на Лидку, и та опустила глаза.
Сердце ее колотилось где-то в горле, и она не знала, что думать, что чувствовать.
— Так зачем пришел? — спросил Тихон жестко.
— Помочь, — просто ответил Демид. — Вы одни, работы много. А я умею и лес валить, и дом ставить, и землю пахать. Возьмите.
Работать буду за еду.
А уйду, как только скажете.
— А твои? — спросил Петр. — Которые с тобой?
— Отослал я их. Сказал — хватит.
Кто куда пошел. Может, тоже одумаются.
Наступила тишина.
Только костер трещал, да река шумела где-то рядом.
Все смотрели на Тихона — он тут главный, ему решать.
Тихон долго молчал, ворошил палкой угли. Потом поднял глаза на Демида.
— Если обманешь, — сказал он негромко, но веско.
— Если тронешь кого — убью. Не посмотрю, что битый жизнью.
Убью.
— Я знаю, — кивнул Демид. — Согласен.
— Оставайся. Завтра покажем, что делать.
Лидка выдохнула — она и не заметила, что задержала дыхание. Мария перекрестилась.
Бабка Лукерья согласно кивнула.
А Демид встал, поклонился в пояс:
— Спасибо, люди. Век не забуду.
И пошел в темноту, к лесу.
— Ты куда? — окликнул его Тихон.
— Спать. Я там, на опушке, шалаш себе сделал. Утром приду.
И исчез в темноте, будто его и не было.
****
Утром он пришел — с первыми лучами солнца.
Принес топор, пилу, веревки — свой инструмент, который у него сохранился.
— Ну, с Богом, — сказал Тихон. — Пошли лес валить.
Демид кивнул и пошел за ним.
И уже через час на поляне звенели топоры, падали сосны, и работа спорилась так, как не спорилась раньше.
Демид работал за двоих — сильный, умелый, молчаливый.
Только иногда поглядывал в сторону поляны, где мелькала среди березок Лидкина русая коса.
Она чувствовала этот взгляд.
И сама украдкой смотрела на него — на его широкие плечи, на черную бороду, на глаза, в которых застыла давняя боль.
И думала: как же так?
Как можно потерять всех и не сломаться до конца?
Или сломаться, но пытаться собрать себя заново?
— Нравится он тебе? — шепнула мать, проходя мимо.
— Мам! — вспыхнула Лидка. — Что ты!
— А что я? — усмехнулась Мария. — Я ничего.
Только парень он хороший, видно. Душа у него чистая, хоть и битая.
Лидка промолчала. Но весь день ловила себя на том, что ищет его глазами в лесу, среди падающих деревьев, среди мужиков, что таскали бревна.
А к вечеру, когда все сидели у костра, Демид вдруг запел. Тихо, негромко, будто для себя:
— Ой, да не вечер, не вечер,
Мне малым-мало спалось,
Мне малым-мало спалось,
Ой, да во сне привиделось...
Голос у него оказался чистый, сильный, за душу берущий.
Все замолчали, слушали.
А когда он допел, бабка Лукерья сказала:
— Хорошо поешь, Демид. Душевно. Значит, не совсем пропащий человек, если песня в нем живет.
— Спасибо, бабушка, — тихо ответил он. — Песня — она и вправду душу лечит.
Он посмотрел на Лидку.
Та сидела, поджав ноги, и в свете костра глаза ее казались огромными, зелеными, как лесная трава.
— Спой еще, — попросила она.
И он запел. Снова. И снова.
А ночь стояла над горами, тихая, звездная, и река шумела где-то рядом, и костер потрескивал, и люди слушали песни, и, может быть, впервые за долгое время в их душах поселился покой.
Новая жизнь начиналась. Трудная, неизвестная, но своя.
И Демид теперь был с ними.
. Продолжение следует.
Глава 6