РАССКАЗ. ГЛАВА 6.
Осень входила в свои права быстро и неумолимо.
С каждым днем солнце поднималось все ниже, грело все слабее, и по утрам трава хрустела под ногами — первый иней напоминал, что зима не за горами. Лес стоял разноцветный — желтый, багряный, бурый, — и только сосны да ели темнели вечной зеленью, обещая, что жизнь не замирает даже перед холодами.
На поляне Волоховых работа кипела с утра до ночи.
Демид оказался настоящим мастером — топор в его руках пел, бревна ложились одно к одному, и уже через две недели на поляне вырос сруб — небольшой, но крепкий, с окнами, с дверным проемом, с зачатками будущей крыши.
— Ну, мужики, — говорил Тихон, оглядывая работу. — Еще месяц — и в дом можно будет заходить. Печку сложить — и зиму переживем.
— Печку я сложу, — отзывался Демид. — Отец научил.
У нас в Вятке все сами делали.
Лидка часто приносила им обед — похлебку из грибов с крапивой, лепешки из остатков муки, травяной взвар. Демид брал миску, кивал благодарно, но в глаза не смотрел — отводил взгляд в сторону.
И Лидка не знала, что думать: то ли боится он чего-то, то ли стесняется, то ли просто не хочет лишних разговоров.
А однажды не выдержала, спросила напрямую:
— Ты чего от меня прячешься, Демид?
Он замер, ложку занесенную так и держал.
Потом медленно опустил, поднял на нее глаза.
— Не прячусь, — сказал тихо. — Боюсь.
— Чего?
— Себя боюсь. Что посмотрю на тебя — и не смогу уйти.
А уйти надо будет.
Рано или поздно.
— Почему надо? — удивилась Лидка.
Демид усмехнулся невесело, отложил миску, встал.
— Потому что не пара я тебе, Лида.
Я битый, ломаный. У меня за душой — ничего, кроме топора да памяти страшной.
А ты молодая, чистая, тебе с таким, как я, не надо.
— А ты за меня не решай, — сказала Лидка дерзко, глядя ему прямо в глаза.
— Я сама решу, что мне надо, а что нет.
И ушла, гордо подняв голову, оставив его стоять посреди поляны с открытым ртом.
Демид смотрел ей вслед долго-долго. А потом улыбнулся — впервые за много лет улыбнулся по-настоящему, тепло, почти счастливо.
— Ну и характер, — прошептал он. — Волоховская порода.
***
Дни шли своим чередом.
Работа не прекращалась ни на час. Женщины заканчивали землянку — решили оставить ее на зиму как погреб и укрытие для скотины, если она появится.
Дети собирали грибы и ягоды — последние дары уходящего лета. Бабка Лукерья сидела у костра, вязала носки и варежки — зима обещала быть лютой, надо было утепляться.Все это добро она забрала тогда ещё с собой, когда выгнали из дому.
А однажды случилось то, чего все боялись. На поляну въехали верховые — трое, с винтовками за спиной, в кожаных куртках и буденовках.
Красноармейцы.
— Эй, хозяева! — крикнул старший, осаживая коня.
— По какому праву здесь строитесь?
Тихон вышел вперед, вытирая руки о портки.
Лицо его было спокойным, но желваки ходили под скулами.
— Здравствуйте, товарищи, — сказал он мирно. — Переселенцы мы. Документы есть.
Он протянул бумаги. Красноармеец взял, пролистал, нахмурился.
— Так здесь другое место указано. Верст за сто отсюда.
А вы где очутились?
— Дорога тяжелая, — ответил Тихон. — Люди устали, дети, старики. Решили здесь осесть.
Земля ничья, леса кругом...
— Земля ничья, — перебил красноармеец. — А ты, гражданин, случаем не из кулаков будешь?
Не раскулаченный?
Тихон побледнел, но виду не подал.
— Раскулаченный, — ответил он прямо.
— Все отобрали, дом, скотину, землю. Сами видите — с чем ушли.
Красноармеец оглядел поляну, сруб, землянку, оборванных детей, женщин в старых платках.
Лицо его чуть смягчилось.
— Значит, говоришь, переселенцы?
— Переселенцы.
— А это кто? — кивнул он на Демида, который стоял чуть поодаль, сжимая топор.
— Помощник, — ответил Тихон. — Наняли работать.
Сам он из-под Вятки, семью потерял в войну.
Красноармеец прищурился, всмотрелся в Демида.
— Лицо знакомое, — сказал он.
— Не встречались где?
— Вряд ли, — глухо ответил Демид. — Я по лесам больше, по дорогам.
Красноармеец помолчал, потом махнул рукой:
— Ладно. Живите пока. Но имейте в виду — земля эта государственная. Придет комиссия, будут решать.
Если что — выселим.
— Спасибо, — поклонился Тихон. — Век не забудем.
Красноармейцы уехали так же внезапно, как и появились. А на поляне долго еще стояла тишина — все переводили дух, не веря, что обошлось.
— Пронесло, — выдохнул Петр. — Господь миловал.
— Не миловал, — покачала головой бабка Лукерья. — Проверка это. Скоро снова придут.
Надо успеть закрепиться.
— Закрепимся, — твердо сказал Тихон. — Работать будем.
****
С этого дня работа закипела с удвоенной силой.
Мужики валили лес, таскали бревна, ставили стены. Женщины конопатили щели мхом, замазывали глиной, утепляли будущий дом.
Даже дети помогали — носили хворост, собирали мох, таскали воду из реки.
Демид работал как одержимый. Казалось, он хотел за работой забыть все — прошлое, боль, тоску. Но Лидка видела, как иногда он останавливался, смотрел на горы, и лицо его становилось таким потерянным, что сердце сжималось.
Однажды вечером она подошла к нему, когда он сидел у реки один, смотрел на воду.
— Демид, — тихо позвала она. — Ты чего тут?
Он обернулся, попытался улыбнуться, но вышло криво.
— Да так, думаю.
— О чем?
Демид помолчал, потом ответил:
— О жене. О сыне. О том, как хорошо было раньше.
И о том, что никогда уже не будет.
Лидка села рядом, обхватила колени руками.
— Расскажи о них, — попросила она.
И он рассказал. Об Аленушке — тихой, ласковой, с косой до пояса и смешливыми глазами.
О Петеньке — курносом, вихрастом, вечно в синяках, потому что всюду лез, все ему было интересно.
О доме, который сам строил, о печке, которую сам клал, о саде, который посадил для жены.
Голос его срывался, но он говорил, говорил, будто в первый раз за все эти годы мог кому-то открыться.
— А потом я вернулся, — закончил он глухо. — И ничего не осталось. Только пепел.
И я в этом пепле копался, руками, как собака, искал...
И нашел Петенькину игрушку — деревянного конька, которого я ему вырезал.
Обгоревшего, черного...
Он замолчал, отвернулся. Лидка видела, как вздрагивают его плечи.
— Демид, — сказала она тихо и положила руку ему на плечо.
— Ты живой. Ты здесь.
И ты нужен.
Он обернулся резко, посмотрел ей в глаза — долго, пристально.
— Ты правда так думаешь?
— Правда.
И в темноте, у шумящей реки, под холодными звездами, он взял ее руку в свою — большую, мозолистую, дрожащую — и прижал к своей щеке. И они сидели так долго-долго, пока луна не взошла над горами и не залила все серебряным светом.
****
Утром все заметили, что Демид стал другим. Не то чтобы веселым — нет, веселья в нем не было и быть не могло.
Но взгляд его стал мягче, движения спокойнее, и он впервые за все время улыбнулся, когда Гордей подбежал к нему с какой-то детской просьбой.
— Ты гляди, — шепнула Мария Тихону, кивая на дочь и Демида.
— Похоже, сладилось у них.
Тихон нахмурился, но промолчал. Только вечером, когда ужинали, сказал:
— Демид, поговорить надо.
Они отошли в сторону, к реке. Долго о чем-то говорили — тихо, но горячо. Лидка видела, как отец хмурится, как Демид что-то доказывает, как они оба замолкают, глядя друг на друга.
Потом вернулись. Тихон подошел к дочери, обнял ее за плечи.
— Хороший он мужик, — сказал негромко. — Битый, но не сломленный.
Я не против, дочка. Только смотри сама — не ошибись.
— Не ошибусь, тять, — ответила Лидка, и голос ее дрогнул от счастья. — Я знаю.
****
А осень шла своим чередом. Листья облетали, лес редел, горы на горизонте становились ближе и суровее. Ночи делались длинными, холодными, и костер теперь горел почти круглые сутки — грелись, сушили одежду, готовили еду.
Сруб рос на глазах.
Уже поставили крышу, настелили пол, вырубили окна. Оставалось сложить печь — и можно было перебираться из сырой землянки в настоящий дом.
— К Покрову управимся, — говорил Тихон, потирая руки. — Первый праздник в новом доме встретим.
— А Покров когда? — спрашивал Гордей.
— Скоро, сынок. Скоро.
И все работали еще усерднее, чтобы успеть.
Однажды вечером, когда уже совсем стемнело, а они все еще сидели у костра, Демид взял Лидку за руку и сказал тихо, чтобы никто не слышал:
— Я тебя никогда не обижу, Лида. Клянусь.
Она посмотрела на него — на его темные глаза, в которых уже не было прежней боли, только тепло и надежда.
— Я знаю, — ответила она.
И в этот момент где-то в лесу запела птица — поздно, не по времени. И все переглянулись, потому что птицы по ночам не поют.
— К добру, — сказала бабка Лукерья. — Это к добру.
А утром выпал первый снег. Легкий, пушистый, он покрыл землю тонким слоем, и все вокруг стало белым, чистым, как новый лист.
Лидка вышла на крыльцо недостроенного дома, протянула руку, поймала снежинку.
Она растаяла на ладони, оставив капельку воды.
— Зима, — сказала она. — Скоро зима.
— Ничего, — ответил подошедший Демид. — Дом почти готов. Печку сложим — тепло будет.
Он обнял ее за плечи, и они стояли так, глядя на горы, на лес, на реку, на все, что стало их новым домом.
Трудным, но своим.
И это было главное.
****
Зима пришла на Урал внезапно, как это часто бывает в горах — вчера еще моросил холодный дождь, а сегодня утром земля оказалась укрыта пушистым снегом, и лес замер в торжественной тишине, припорошенный первым снегопадом. Горы на горизонте побелели, стали ближе и суровее, но внизу, на поляне Волоховых, было тепло и уютно.
Изба стояла готовая — крепкая, ладная, с резными наличниками, которые Демид вырезал долгими вечерами, чтобы порадовать Лидку. Печь, сложенная его руками, гудела ровным жаром, и в доме было так тепло, что можно было ходить в одной рубахе.
В красном углу сияли иконы — бабка Лукерья расставила их с молитвой, и теперь лампадка теплилась перед ними неугасимым огоньком.
За окнами мела поземка, но в доме пахло хлебом и пирогами — Мария с Акулиной напекли к празднику. Сегодня был особенный день — Покров, а для Волоховых еще и новоселье.
Первый праздник в новом доме.
— Ну что, гости дорогие, — Тихон встал из-за стола, поднял кружку с травяным взваром (самогон еще не гнали, не из чего было). — С новосельем нас!
Дай Бог, чтоб в этом доме только радость была, чтоб дети рождались, чтоб хлеб родился, чтоб мир да лад.
— Дай Бог! — подхватили все.
Пили, ели, шумели.
За длинным столом, сколоченным из свежих досок, сидели все свои — Волоховы, Кузнецовы, Зотовы, и Демид теперь тоже считался своим. Он сидел рядом с Лидкой, и она то и дело поглядывала на него — любовалась, не могла налюбоваться.
Оттаял Демид за эти месяцы.
Не то чтобы веселым стал — нет, память о погибшей семье никуда не делась, будет с ним всегда.
Но глаза уже не те — теплые, живые. И на Лидку смотрел так, что у нее сердце замирало.
— А спой, Демид, — попросила бабка Лукерья.
— Порадуй нас.
Он не стал отнекиваться.
Взял в руки гармонь — раздобыл где-то у местных в обмен на топор — и запел.
Про Волгу, про удаль молодецкую, про любовь. Голос его лился свободно, чисто, и все замолчали, заслушались.
Лидка смотрела на него и думала о том, как странно устроена жизнь. Еще полгода назад они жили в своем доме, под лопухами куры бегали, рыжуха яйца несла.
А потом все рухнуло — раскулачивание, дорога, смерть деда Матвея, ночной налет, встреча с Демидом.
И вот теперь — новый дом, новые люди, новая жизнь.
— О чем задумалась? — шепнул Демид, отложив гармонь.
— О жизни, — ответила она. — О том, как все переплелось.
— Переплелось, — согласился он. — Судьба, видно.
Он взял ее руку в свою, сжал легонько. И она улыбнулась ему в ответ.
****
После обеда мужики вышли во двор — покурить, поговорить. Тихон оглядывал хозяйство: сарай уже стоял, хоть и не достроенный до конца, загон для скотины наметили, колодец вырыли — вода близко оказалась, повезло.
— Хорошо тут, — сказал Петр, затягиваясь самокруткой. — Земля, видать, добрая. Весной пахать начнем — ого-го как заживем.
— Пахать, — хмыкнул Тихон. — А где скотина? Где семена?
Где инвентарь? Голыми руками землю не вспашешь.
— Наживем, — уверенно сказал Петр. — Не пропадем.
Демид слушал их разговор, молчал. Потом вдруг сказал:
— У меня лошадь есть.
И телега. И плуг старый, правда, чинить надо.
Я их в лесу спрятал, когда... ну, когда с теми был.
Думал, пригодятся.
Тихон обернулся резко:
— Где?
— Верстах в десяти отсюда, в овраге. Я схожу, приведу.
Теперь это все наше, общее.
Тихон долго смотрел на него, потом подошел, положил руку на плечо.
— Ну, Демид, — сказал он. — Считай, совсем своим стал.
Спасибо.
Демид только кивнул — не любил он благодарностей, не привык.
****
Через три дня лошадь стояла в новом загоне.
Старая, правда, но крепкая, рабочая, с добрыми глазами.
Гордей от нее не отходил, гладил, в гриву зарывался.
— Тять, а как звать ее?
— А сам придумай.
— Бурушкой! — решил мальчишка. — Она бурая, вот и Бурушка.
Так и повелось.
А там и другая скотина появилась — выменяли у местных кур, поросенка, овцу.
Демид сходил в ту самую деревню, где жил дед Пахом, договорился с крестьянами.
Теперь хозяйство потихоньку росло, и на душе у всех становилось спокойнее.
****
Зима тянулась долгая, но не страшная.
В избе было тепло, еды хватало — грибы сушеные, ягоды, крупа, мука. Демид на охоту ходил, приносил то зайца, то глухаря.
А один раз и косулю подстрелил — настоящий пир устроили.
По вечерам сидели при лучине, разговаривали. Бабка Лукерья сказки сказывала, Демид пел, дети играли на полу самодельными игрушками.
Лидка пряла — мать учила, хозяйство надо вести.
А Демид смотрел на нее и не мог насмотреться. И однажды вечером, когда все уже угомонились, он подошел к Тихону:
— Благослови, Тихон.
Жениться хочу на Лиде.
Тихон долго молчал. Потом сказал:
— А сам ты как? Не рано? Не заскучаешь по вольной жизни?
— Какая вольная жизнь? — усмехнулся Демид горько.
— Я эту вольную жизнь знаешь где видал?
В лесу, с такими же битыми.
Это не жизнь — существование. А тут... тут я человеком себя чувствую. И Лида... она мне свет в окошке.
Тихон еще помолчал, потом кивнул:
— Женись. Я не против.
Мать как?
— Мать благословила уже.
— Ну, раз мать благословила — значит, судьба. Свадьбу когда думаете?
— А чего тянуть?
До Рождества бы.
— Успеете. Готовьтесь.
****
Свадьбу сыграли накануне Рождества. День выдался морозный, солнечный — снег искрился, деревья стояли в инее, сказочные. В избе натопили жарко, гостей набралось много — все свои, да еще соседи из ближайших поселков пришли, прослышали про свадьбу.
Демид в новой рубахе, которую Мария сшила, Лидка — в белом платье, перешитом из материнского подвенечного, с венком из засушенных цветов на голове.Это для, нее Мария сберегла, не расставаясь даже в дороге.
— Красивая какая, — шептали бабы. — Жених тоже видный.
Хорошая пара.
Пили, ели, плясали под гармонь. Демид смотрел на молодую жену и не верил своему счастью. После всего, что было — после смерти, после пепла, после черной тоски — вдруг такое. Свет. Тепло. Жизнь.
— Спасибо тебе, — шепнул он Лидке, когда они вышли на крыльцо подышать морозным воздухом.
— За то, что есть ты.
— И ты есть, — ответила она. — И это главное.
Они стояли, обнявшись, глядя на звезды, что горели над горами ярко, холодно, вечно. И где-то в лесу завыл волк — далеко, не страшно. А в доме смеялись, пели, стучали ложками. Жизнь продолжалась.
***"
Весна пришла на Урал бурная, стремительная. Снег таял быстро, реки вздулись, зашумели, горы зазеленели молодой травой. На поляне Волоховых зацвели первые цветы — подснежники, желтые огоньки мать-и-мачехи.
Пахать начали, как только земля чуть подсохла. Демид с Тихоном ходили за плугом, Петр помогал, даже мальчишки впрягались — кто семена таскал, кто боронил на Бурушке.
Работали от зари до зари, но с радостью — своя земля, свой хлеб будет.
Лидка теперь заправляла хозяйством вместе с матерью. Скотины прибавилось — куры неслись, поросенок рос, овца ягниться собиралась.
Дом стал полной чашей, хотя до полной еще далеко было.
Но жизнь налаживалась.
— Хорошо-то как, — говорила Мария, оглядывая двор.
— Прямо не верится, что год назад мы по дороге шли, нищие, голодные.
— Верится, — отвечал Тихон. — Тогда верилось, что выдюжим. И выдюжили.
— А что дальше? — спросила Мария.
— А дальше жить будем. Детей растить. Внуков нянчить.
Он обнял жену, и они стояли так, глядя на горы, на лес, на свой дом, на поле, где зеленели первые всходы.
***
Летом случилось радостное событие — Лидка поняла, что ждет ребенка. Она сказала об этом Демиду вечером, у реки, где они любили сидеть вдвоем.
— Демид, — начала она несмело. — У нас будет дитя.
Он замер. Посмотрел на нее, не веря. Потом вдруг схватил на руки, закружил:
— Лида! Лида, родная! Неужели?!
— Осторожно! — смеялась она. — Уронишь!
— Не уроню, — он опустил ее на землю, прижал к себе крепко-крепко. — Никогда не уроню.
И в голосе его дрожали слезы — счастья, благодарности, надежды.
— Сын будет, — сказал он. — Я знаю. Сын.
— А если дочь?
— И дочь хорошо, — улыбнулся он. — Дочку тоже буду любить. А назовем... назовем Аленой. В честь жены моей.
Лидка кивнула, прижалась к нему. И они долго стояли так, слушая, как шумит река и шепчет о чем-то лес.
****
Осенью, когда листья облетели и горы опять побелели, родилась девочка. Маленькая, крикливая, с темными, как у отца, глазенками.
— Аленушка, — сказал Демид, принимая дочь на руки. — Здравствуй, доченька.
И заплакал — впервые на людях, не стесняясь. Все видели — и никто не осудил.
Знали, что за этим стоит.
Бабка Лукерья окрестила девочку тут же, в избе, своей молитвой — до церкви далеко было. И все крестились, и все желали малышке долгой и счастливой жизни.
— Выживет, — сказала старуха уверенно. — Волоховская кровь, крепкая. И Кольцовская тоже.
А Гордей крутился вокруг, заглядывал в люльку:
— Маленькая какая! А она вырастет? Будет со мной играть?
— Вырастет, — смеялась Лидка. — Обязательно вырастет. И будет играть.
****
Прошел еще год. Потом другой. Жизнь входила в свою колею, как река в берега после половодья. Изба обжилась, хозяйство окрепло, соседи стали своими.
Демид уже не казался чужим — свой, волоховский, хоть и фамилия другая.
Алексей... Что Алексей? Где-то далеко остался, в той, прошлой жизни. Лидка иногда вспоминала его, но без боли, без обиды. Просто как человека, который когда-то встретился на ее пути. И мешочек с серебром хранила — на память. И на черный день, если что.
Но черные дни, кажется, отступали. Впереди была жизнь — долгая, трудная, но своя. На своей земле. Со своей семьей.
***
Однажды, через несколько лет, когда Аленушка уже бегала и Гордей помогал отцу в поле, на поляну въехали всадники. Все замерли — старая память о налетах еще жила. Но всадники были свои — местные, из района.
— Тихон Волохов? — спросил старший.
— Я, — вышел Тихон.
— Документы на землю оформили. Все законно. Владейте.
И протянул бумагу — с печатью, с подписью.
Тихон принял, руки дрожали. Прочел, перечитал, поднял глаза:
— Спасибо, люди добрые.
— Не за что, — ответил старший. — Труженики вы, видно. Земля вон как поднята. Дом. Хозяйство. Таких и власть должна поддерживать.
Всадники уехали, а Тихон долго стоял, глядя на бумагу. Потом вошел в избу, положил ее в красный угол, под иконы.
— Ну, мать, — сказал он Марии. — Теперь всё. Теперь мы здесь навсегда.
Мария перекрестилась, улыбнулась сквозь слезы:
— Слава тебе, Господи.
***
Вечером собрались все за столом. Демид с Лидкой, Аленушка у них на руках. Петр с Акулиной, с детьми. Дарья с Пашкой, Серегой и подросшей Настенькой. Бабка Лукерья — совсем уже старая, но все еще бодрая, все при деле.
Гордей сидел рядом с отцом, важный — уже помощник, почти мужик.
— Ну что, — сказал Тихон, поднимая кружку. — За землю нашу. За дом. За семью. За то, что выдюжили.
— За Волоховых! — подхватил Петр.
— За Волоховых! — отозвались все.
А за окнами шумел лес, текла река, стояли горы — вечные, могучие, укрывающие этот маленький островок человеческой жизни от больших ветров. Где-то далеко осталась та, прежняя жизнь — с лопухами, с рыжухой, с яйцами в картузе. Теперь здесь был дом. Новый, но уже родной.
Лидка вышла на крыльцо, держа на руках засыпающую Аленушку. Демид подошел, обнял ее за плечи.
— Счастлива? — спросил он тихо.
— Счастлива, — ответила она. — А ты?
— Я тоже, — он поцеловал ее в висок. — В первый раз за много лет — счастлив.
Они стояли, глядя на закат. Солнце садилось за горы, окрашивая небо в золотисто-розовые тона — точно так же, как тогда, в самом начале, когда они только пришли на эту землю. Только тогда это было началом пути, а теперь — продолжением.
— Пойдем в дом, — сказала Лидка. — Холодно.
— Идем, — кивнул он.
Они вошли в избу, где горел свет, где смеялись дети, где пахло хлебом и теплом. И дверь закрылась за ними, оставив снаружи только звезды, горы и тишину.
. Конец.