РАССКАЗ. ГЛАВА 4.
Вечер опускался на землю медленно, нехотя, словно предчувствовал что-то недоброе. Солнце уходило за горизонт багровым шаром, окрашивая края туч в зловещий красноватый цвет. Бабка Лукерья долго смотрела на закат, шептала что-то и крестилась.
— Не к добру такая заря, — сказала она Марии, когда та разводила костер. — Кровью пахнет.
— Брось, мать, — отмахнулась Мария, но сама поежилась, хотя вечер был теплый.
— Просто заря как заря.
— Ты мои слова попомни, — не унималась старуха. — Ночь будет неспокойная.
Расположились на ночлег за околицей той же деревни, где провели прошлую ночь.
Местные уже привыкли к ним, не гнали, даже кто-то из баб принес парного молока для детей.
Обоз стоял на выгоне — телеги кругом, в середине костер, люди. Кузнецовы, Зотовы, Волоховы — все вместе, одной большой семьей.
Дед Матвей сегодня ожил, даже песни запел старинные, протяжные, какие в его деревне певали. Мальчишки — Пашка, Серега и Гордей — сидели вокруг него, раскрыв рты, слушали про Илью Муромца, про Соловья-разбойника.
— А правда, дед, были такие? — спрашивал Гордей.
— Были, внучек, были, — качал головой старик.
— Только теперь другие времена. Теперь разбойники по-другому разбойничают. При власти.
Лидка сидела чуть поодаль, перебирала в руках мешочек с монетами.
Уже который день она его доставала, пересчитывала, перечитывала записку.
Монет было двенадцать — серебряных, старинных, с двуглавым орлом. Царские.
Такие теперь в цене — за одну можно корову купить, если найдешь, конечно, кому продать.
— Спрячь, — тихо сказала подошедшая Дарья. — Увидят — убьют.
Лидка вздрогнула и спрятала мешочек за пазуху.
— Думаешь, убьют?
— Время такое, — вздохнула Дарья. — За кусок хлеба убивают.
А тут такие деньги. Ты береги их, девонька.
На новом месте пригодятся.
— Это не мои, — тихо сказала Лидка. — Мне их... один человек дал.
— Вижу, что не твои, — усмехнулась Дарья. — По глазам вижу.
Любит тебя этот человек?
Лидка покраснела, отвернулась.
— Не знаю. Наверное, нет. Он... он с теми был, кто нас выгонял.
Дарья помолчала, потом сказала:
— Значит, не всё в нем умерло. Раз деньги прислал и прощения просил. Значит, совесть есть.
— А мне от этого не легче, — прошептала Лидка.
— Легче не будет, — согласилась Дарья. — Но ты не злись. Злость душу разъедает. А тебе еще жить да жить.
Она погладила Лидку по голове и ушла к своим — Настенька заплакала, надо было кормить.
****
Костер догорал. Люди укладывались спать — кто в телегах, кто прямо на земле, подстелив сено. Ночь обещала быть теплой, звездной — небо очистилось, и луна, почти полная, плыла высоко, заливая степь серебристым светом.
Лидка долго не могла уснуть. Лежала на сене в телеге, смотрела на звезды и думала о том, что будет завтра. Где они будут через месяц? Через год? Увидят ли когда-нибудь Урал?
И что это такое — Урал? Горы, говорят. Леса. Медведи.
Где-то далеко завыла собака. Ей ответила другая, третья.
И вдруг все стихло. Так тихо стало, что Лидка услышала, как бьется ее сердце.
— Тять, — шепнула она в темноту. — Тять, ты спишь?
Тихон не спал.
Он тоже прислушивался к тишине, и чутье бывалого солдата подсказывало — не к добру эта тишина.
— Тихо, дочка, — ответил он так же шепотом. — Не спи.
Чужие рядом.
И в ту же секунду земля вздрогнула от топота копыт. Много копыт. Десятки лошадей неслись со стороны степи, и крики — пьяные, злые, страшные — разорвали ночную тишину.
— Тревога! — заорал Петр, вскакивая. — Мужики, к телегам!
Баб и детей в середину!
Начался хаос.
Лошади ржали, люди метались, костер кто-то затоптал, и наступила тьма, только лунный свет серебрил верхушки телег.
А потом в этой тьме замелькали огни — факелы, и при их свете Лидка увидела всадников.
Их было много — человек двадцать, на крепких лошадях, с лицами, скрытыми тенями.
Они ворвались в лагерь с гиканьем и свистом, и в руках у многих сверкали шашки.
— Не стрелять! — заорал кто-то из них. — Живыми брать!
Бабы нужны!
Лидка прижалась к матери, заслоняя собой Гордея.
Сердце колотилось где-то в горле, ноги подкашивались.
Рядом визжали женщины, плакали дети, мужики пытались сбить всадников оглоблями, но где там — конные против пеших.
— Тихон, держись! — крикнул Петр, замахиваясь топором на подскочившего всадника.
Топор свистнул в воздухе, всадник увернулся, но лошадь его шарахнулась в сторону, сбив с ног кого-то из нападавших.
— Молодца! — заорал Тихон, бросаясь на помощь.
Лидка сквозь пелену страха увидела, как отец сцепился с одним из конных, как они покатились по земле, как блеснуло лезвие ножа...
— Тятя! — закричала она и рванулась вперед.
Но Мария схватила ее за руку, прижала к себе:
— Не смей! Убьют!
А вокруг творилось нечто невообразимое. Кони метались между телегами, люди кричали, кто-то уже лежал на земле не двигаясь. Дед Матвей пытался заслонить собой внуков, и один из всадников наотмашь ударил его плетью — старик упал как подкошенный.
— Дед! — заорали Пашка с Серегой, бросаясь к нему.
И тут Лидка увидела ЕГО.
Он сидел на огромном вороном коне, возвышаясь над всей этой кутерьмой, как памятник самому себе.
Бородатый, широкоплечий, с мощными ручищами, которые сжимали поводья, — он не участвовал в общей свалке, а наблюдал, прищурившись, словно выбирал.
И выбрал.
Глаза его, темные и холодные, как ночная река, остановились на Лидке. Она почувствовала этот взгляд кожей, всем своим существом.
Он смотрел на нее долго, внимательно, раздевая глазами, и кривая ухмылка тронула его губы, скрытые густой бородой.
— Эту! — рявкнул он, указывая плетью прямо на Лидку.
— Взять ее! Живьем!
Двое всадников тут же рванули к ней. Мария заслонила дочь, закричала дико, страшно:
— Не тронь! Не подходи!
Один из всадников отшвырнул ее ударом плети, и Мария упала, зажимая разбитое лицо.
Лидка закричала, бросилась к матери, но чьи-то сильные руки уже подхватили ее, потащили, заламывая руки.
— Тять! — заорала она что было сил. — Тя-а-ать!
Тихон услышал. Сквозь шум, крики, топот копыт он услышал крик дочери и, отбросив противника, рванул к ней.
Лицо его было страшно — перекошено яростью, глаза горели бешенством.
— Отпусти, гад! — заревел он, бросаясь на того, кто держал Лидку.
Удар — и всадник покатился по земле.
Тихон вырвал дочь из его рук, прижал к себе, заслоняя.
— Не отдам! — крикнул он в сторону бородатого.
— Убей, но не отдам!
Бородатый усмехнулся, сплюнул сквозь зубы.
— Упрямый, — сказал он лениво. — А ну, ребята, научите мужика уму-разуму.
Четверо всадников спешились и двинулись на Тихона. Он стоял, прижимая к себе дочь, и в руке его блестел топор.
— Подойдите, — тихо сказал он. — Подойдите, суки.
Они подошли. Завязалась драка — страшная, жестокая, без правил. Тихон бился как зверь, топор его свистел в воздухе, и двое нападавших уже валялись на земле, когда подскочил Петр с оглоблей.
— Держись, Тихон! — заорал он, обрушивая удар на голову очередного врага.
Бородатый наблюдал за этим с равнодушным видом, словно не его людей убивали. Потом зевнул и махнул рукой:
— Хватит. Уходим.
— А девка? — спросил кто-то.
— В другой раз, — усмехнулся бородатый, и глаза его, остановившись на Лидке, пообещали что-то такое, от чего у девушки кровь застыла в жилах.
— Она никуда не денется.
Я свое возьму.
Он развернул коня и, не оглядываясь, поехал прочь. За ним потянулись остальные — подбирая раненых, поднимая убитых.
Через пять минут в лагере стало тихо. Только стоны раненых да плач детей нарушали тишину. Да ветер шуршал травой, равнодушный ко всему.
Лидка стояла, вцепившись в отца, и не могла пошевелиться. Все тело дрожало мелкой дрожью, зубы выбивали дробь.
Тихон гладил ее по голове, шептал что-то успокаивающее, но она не слышала.
— Жива, — твердил он. — Жива, слава Богу. Жива.
Подбежала Мария, вся в крови — разбитая губа, рассеченная бровь, но живая.
Обняла их обоих, зарыдала:
— Тихон... Тихон... Я думала, конец нам...
— Ничего, — глухо ответил он. — Живы будем — не помрем.
Оглянулись — что с другими? Дед Матвей лежал на земле, и Дарья склонилась над ним, плакала.
Пашка и Серега стояли рядом, бледные, как смерть.
— Жив? — крикнул Тихон.
— Жив, — отозвалась Дарья сквозь слезы.
— Но плох. Совсем плох.
Подошли к старику. Он лежал с закрытыми глазами, дышал тяжело, со свистом. Удар плетью пришелся по голове — висок был разбит, кровь текла по лицу, пропитывая седую бороду.
— Дед... — прошептал Пашка. — Дедушка, не умирай...
Дед Матвей открыл глаза, мутные, ничего не видящие. Пошевелил губами:
— Внучки... мои... живите... мирно...
И закрыл глаза. Навсегда.
Дарья завыла в голос, уткнувшись лицом в грудь свекра. Пашка с Серегой стояли как каменные, только слезы текли по щекам. Маленькая Настенька, ничего не понимая, тянула к матери ручки и плакала — от голода, от страха, от общей беды.
Лидка смотрела на мертвого деда и думала: еще один. Еще одна смерть на их пути. И за что? За то, что защищал внуков?
За то, что жил?
Бабка Лукерья подошла, перекрестила покойного, зашептала молитву. Потом обернулась к Тихону:
— Хоронить надо. До рассвета. А потом — уходить. Быстро уходить.
— Знаю, мать, — кивнул Тихон. — Знаю.
****
До рассвета копали могилу — в степи, под старой березой, одиноко стоявшей на пригорке. Мужики работали молча, женщины собирали покойника в последний путь — обмыли, переодели в чистое, что нашлось в узелках.
Солнце вставало, когда опускали деда Матвея в землю. Красное, огромное, оно поднималось из-за края степи, заливая все вокруг кровавым светом. И в этом свете лица людей казались призрачными, неживыми.
— Прощай, дед, — сказал Петр, бросая горсть земли. — Царство тебе небесное.
— Прощай, Матвей, — перекрестился Тихон. — Встретимся там.
Дарья плакала навзрыд, прижимая к себе Настеньку. Пашка и Серега стояли на коленях, уткнувшись лбами в землю. Мальчишки теперь остались без отца и без деда — одни мужики в семье.
— Собирайтесь, — негромко, но твердо сказал Тихон. — Уходим. Прямо сейчас.
— Куда? — спросил кто-то.
— На восток. Туда же, куда и шли. Урал ждет.
Обоз двинулся через час.
Впереди, на телеге Кузнецовых, сидели Пашка и Серега, глядя в одну точку невидящими глазами. Рядом с ними — Дарья с Настенькой. Молчали. Все молчали.
Лидка шла пешком, рядом с телегой Волоховых.
Голова кружилась от бессонной ночи, от пережитого ужаса, от смерти, которую видела впервые так близко. Но в ушах все еще звучал голос бородатого:
— Она никуда не денется. Я свое возьму.
Она обернулась назад.
Степь лежала пустая, бескрайняя, только ветер гнал по ней сухую траву, да птицы кружили над одинокой березой, где остался лежать дед Матвей.
— Уйду, — прошептала Лидка в пустоту. — Не дождешься.
Но в глубине души поселился холодный страх. Она знала — он вернется. Этот бородатый, с холодными глазами, вернется за ней.
И надо быть готовой.
***
Солнце поднялось над степью высоко, но не грело — словно и оно отвернулось от людей, бредущих по пыльной дороге.
Воздух был прозрачен и звонок, как перед большой бедой, и даже птицы молчали, попрятавшись в пожухлой траве.
Обоз двигался медленно. Лошади еле тащили телеги — чувствовали настроение хозяев, их усталость и горе. Люди шли молча, изредка перебрасываясь короткими фразами, и снова замолкали. Каждый думал о своем, но мысли были об одном — о ночном нападении, о погибшем деде Матвее, о том, что будет дальше.
Лидка шла, не чувствуя ног. Усталость навалилась свинцовой тяжестью, но идти надо было — остановиться значило умереть.
Она то и дело оглядывалась назад, и каждый раз сердце замирало: не поднимается ли пыль на горизонте, не скачут ли всадники?
— Не гляди назад, дочка, — тихо сказала бабка Лукерья, шедшая рядом. — От судьбы не уйдешь.
Что будет, то будет.
— Боюсь я, бабушка, — призналась Лидка.
— Он сказал, что вернется.
— Вернется, — кивнула старуха. — Такие всегда возвращаются.
Но ты не бойся. Страх — он хуже врага. От страха руки опускаются, а поднять их потом трудно.
— А как не бояться?
Бабка Лукерья остановилась, взяла внучку за руку, заглянула в глаза:
— А ты вспомни, кто ты.
Волохова ты. Наш род от крепостного права выжил, от голода выжил, от войн выжил.
И ты выживешь.
Поняла?
Лидка кивнула, хотя на душе легче не стало. Слова бабушки — они как теплый платок, согревают, но от холода не спасают.
****
К полудню сделали привал у небольшого ручья, что тек среди степи, прячась в зарослях ивняка. Вода была холодная, чистая, и люди жадно пили, умывались, наполняли баклаги.
Лошадей напоили, дали им отдохнуть.
Дарья сидела у воды, глядя в одну точку. Дети — Пашка, Серега и Настенька — притулились рядом, как птенцы.
Мальчишки не плакали, только лица у них стали взрослые, жесткие. Таким не должно быть лиц у десятилетних.
— Дарья, — подошла к ней Мария. — Поешь хоть. Силы нужны.
— Не хочу, — глухо ответила та. — Свекор лежит там, один.
А мы здесь, воду пьем.
— А что делать? — вздохнула Мария. — Похоронили по-людски, отпели. Теперь дальше идти надо. Детей поднимать.
— Знаю, — Дарья подняла глаза, красные от слез. — Знаю, Мария.
А на сердце — камень.
— Время лечит, — сказала бабка Лукерья, присаживаясь рядом. — Не сразу, но лечит. Ты держись, дочка. Мы теперь одна семья. Вместе и горе, и радость делить будем.
Дарья посмотрела на старуху, на Марию, на Лидку, что стояла неподалеку, и кивнула:
— Спасибо вам. Не бросили.
— Свои люди, — ответила Мария. — Сочтемся.
****
После привала двинулись дальше. Дорога пошла в гору, телеги тащились медленно, люди толкали их сзади, налегая плечами. Степь кончалась, впереди темнел лес — полоса деревьев на горизонте, за которой начинались новые земли.
— К вечеру до леса дойдем, — сказал Петр, вглядываясь в даль.
— Там и заночуем. В лесу безопаснее.
— В лесу свои опасности, — заметил Тихон.
— Зверье, лихие люди.
— А здесь степь — голая, как ладонь. Увидят нас за версту.
Спорить никто не стал. Все понимали — в лесу спрятаться легче, чем в степи.
Солнце клонилось к закату, когда они добрались до опушки. Лес встретил их прохладой и запахом хвои — здесь росли сосны, высокие, стройные, с красноватыми стволами.
Между ними темнели ели, кустарник, папоротник.
— Красиво как, — выдохнула Лидка, оглядываясь.
— Красиво, — согласился Тихон. — Только темно тут.
И глухо.
Расположились на поляне, подальше от дороги. Телеги завели в кусты, лошадей привязали в глубине. Костер развели маленький, чтобы дым не привлекал внимания. Ужинали всухомятку, водой запивали.
— Сегодня спать по очереди, — распорядился Тихон.
— Я первую половину ночи караулю, Петр — вторую.
Мало ли что.
— Может, не надо? — спросила Акулина, жена Петра.
— Устали все.
— Надо, — отрезал Тихон. — Тот бородатый просто так не отстанет. Я его глаза видел. Это не человек — зверь.
Лидка вздрогнула, вспомнив этот взгляд. Холодный, цепкий, раздевающий. Она поежилась и подвинулась ближе к костру.
****
Ночь опустилась на лес неожиданно быстро — только что закат золотил верхушки сосен, и вот уже тьма обступила поляну со всех сторон, лишь костерок светил маленьким островком в этом море черноты. Люди укладывались спать кто в телегах, кто прямо на земле, подстелив сено.
Дневной переход вымотал всех — ноги гудели, спины ныли, глаза слипались сами собой.
Лидка лежала в телеге, прижимая к себе сонного Гордея. Мальчишка дышал ровно и тепло, изредка вздрагивая во сне. Рядом устроилась Мария, уже задремывая, — сказывалась бессонная прошлая ночь.
Только бабка Лукерья не спала, сидела у костра, помешивала угли палкой и о чем-то думала свою старушечью думу.
Тихон с Петром договорились караулить по очереди. Первым дежурил Петр — сидел у костра, изредка поглядывал в темноту, прислушивался к ночным звукам. Лес жил своей жизнью: где-то ухала сова, вдалеке потрескивали сучья — может, зверь бродил, а может, ветер.
Лидка задремала под эти звуки, убаюканная теплом братца и усталостью.
Сон пришел быстро и глубоко, без сновидений.
Разбудил ее крик. Не Тихонов, не Петров — чужой, грубый, пьяный:
— А ну стоять, кому говорю!
Лидка вскочила, спросонья не понимая, где она и что происходит. Рядом заметалась Мария, зашептала:
— Господи, опять...
И тут Лидка увидела их. Конные — десятка два, не меньше — выезжали из темноты на поляну. В руках у некоторых горели факелы, освещая злые, усталые лица. Одеты кто во что — кто в кожухи, кто в рваные армяки, у многих оружие: шашки, ножи, у двоих даже винтовки за плечами.
Не банда даже — так, сброд.
Беглые, может, или просто лихие люди, каких много теперь шастало по дорогам.
Тихон уже стоял на ногах, сжимая топор.
Петр — рядом с оглоблей. Остальные мужики выскакивали из телег, хватали кто что.
— Спокойно, — негромко, но твердо сказал Тихон. — Чего надо?
Один из всадников выехал вперед. Высокий, широкоплечий, с густой черной бородой, закрывающей половину лица. Одет в добротный, но запыленный кожух, на голове — лихо заломленный треух.
Глаза темные, усталые, с каким-то застарелым, привычным уже холодом.
— Чего надо? — переспросил он насмешливо. — Да вот, едем мимо, видим — костер.
Дай, думаем, погреемся.
А вы, гляжу, не больно-то рады гостям.
— Не в пору гости, — ответил Тихон, не опуская топора. — Ночь на дворе. Люди устали, спать хотят.
Езжайте своей дорогой.
Бородатый усмехнулся, сплюнул сквозь зубы.
— Своей дорогой, говоришь? А дорога, мил человек, теперь одна на всех. И кто ты такой, чтобы указывать, кому ехать, а кому стоять?
Он окинул взглядом лагерь — телеги, сено, прижавшихся друг к другу людей.
Взгляд его скользнул по бабам, по детям, по старухе у костра. И остановился.
На Лидке.
Она стояла у телеги, прижимая к себе проснувшегося Гордея, и смотрела на незваных гостей со страхом и отвращением. Длинная русая коса упала на грудь, глаза в свете факелов казались огромными, почти черными.
Бородатый смотрел на нее долго, внимательно. Не так, как смотрел тот, прошлый, — не раздевая, не похотливо. А как-то иначе. С удивлением, что ли. Или с чем-то, похожим на боль.
— Красивая у тебя дочка, — сказал он вдруг Тихону.
Голос его изменился — пропала насмешка, осталась какая-то глухая, тяжелая усталость.
— Не твоего ума дело, — отрезал Тихон, сжимая топор крепче.
— Моего, не моего, — пожал плечами бородатый.
И вдруг, тронув коня, подъехал ближе. Прямо к Лидке.
Она отшатнулась, заслоняя Гордея. Мария вскрикнула, бросилась к дочери.
Но бородатый уже спешился, подошел вплотную.
— Не бойся, — сказал он негромко. — Не трону.
Люди его застыли в отдалении, наблюдая.
Тихон рванул было к ним, но двое всадников перегородили ему дорогу, поигрывая шашками.
— Тихо, — бросил бородатый, не оборачиваясь.
— Никого не трогать.
Он стоял перед Лидкой — огромный, заросший, пахнущий конским потом и дорожной пылью. Глаза его — темные, глубоко посаженные — смотрели на нее странно. Не как на добычу. Как на что-то давно забытое, потерянное.
— Как звать-то тебя? — спросил он тихо.
— Лида, — ответила она, сама не зная зачем.
Гордей вцепился в нее мертвой хваткой, дрожал.
— Лида, — повторил бородатый. — Хорошее имя. У меня сестру так звали. В девятнадцатом году белые убили.
Вместе с отцом и матерью.
Он замолчал, глядя куда-то в сторону. Лидка смотрела на него и видела вдруг не страшного разбойника, а усталого, озлобленного мужика, которого жизнь била долго и больно.
— А ты что здесь делаешь? — спросила она неожиданно для себя. — Зачем людей пугаешь?
Он перевел на нее взгляд, удивленный.
— Зачем пугаю? — усмехнулся невесело. — А затем, милая, что жизнь такая.
Ни кола, ни двора, ни семьи.
Шастаю по дорогам, как пес бездомный. А вы вон — семьей идете, друг за дружку держитесь. Завидно.
Он помолчал, потом добавил:
— Я ж не всегда таким был. Я ж работать умею. И землю пахать, и дом ставить.
Да только землю отобрали, дом сожгли, семью порешили.
Вот и озлобился.
Лидка слушала и чувствовала, как страх отпускает. Странно — этот огромный бородатый мужик, от которого за версту несло опасностью, вдруг показался ей почти родственным по несчастью. Такие же, как они, только еще страшнее битые.
— А куда ты теперь? — спросила она.
— А никуда, — пожал он плечами. — Еду, куда глаза глядят.
Ребята вот прибились — такие же горемыки.
Вместе как-то легче.
Он оглянулся на своих — те стояли, ждали, кто с интересом, кто с недоверием.
— Слышь, хозяин, — крикнул один из них. — Долго нам тут стоять? Холодно!
— Погоди, — отмахнулся бородатый. И снова посмотрел на Лидку.
— Слушай, Лида, — сказал он тихо. — Ты это... не бойся меня.
Я зла вам не желаю. Мы сейчас уедем. Только... можно я тебя запомню?
Чтоб было что-то светлое в памяти, окромя крови да грязи?
Лидка растерялась. Она не знала, что ответить.
Просто кивнула.
Бородатый улыбнулся — впервые за все время. Улыбка у него была неожиданно добрая, даже робкая какая-то.
— Спасибо, — сказал он. — Береги себя, Лида.
Он развернулся, пошел к коню. Вскочил в седло легко, по-молодому. Оглянулся еще раз на нее, на Тихона, на весь этот маленький лагерь.
— Мужики, — крикнул он своим. — Едем. Не тронем их.
Свои они, такие же горемыки.
— Демид, ты чего? — удивился один из всадников.
— Девка вон какая красивая, могли бы...
— Я сказал — едем! — рявкнул бородатый так, что тот притих.
И они поехали. Медленно, гуськом, втягиваясь в темноту леса.
Факелы гасли один за другим, и скоро только стук копыт далекий напоминал о них.
А на поляне долго еще никто не мог пошевелиться. Стояли, смотрели вслед, не веря, что обошлось.
— Чудны дела Твои, Господи, — перекрестилась бабка Лукерья.
— И разбойники милость являют.
Тихон подошел к Лидке, обнял ее, прижал к себе.
— Жива, дочка? — спросил глухо.
— Жива, тять, — ответила она. — Не тронул.
— Демидом звали, — сказала вдруг Лидка.
— Он сказал — Демид.
— Демид, — повторил Тихон. — Запомним.
А Лидка смотрела в темноту, куда уехали всадники, и думала о том, какой странный сегодня выдался вечер. И о том, что люди не делятся на добрых и злых просто так. И что у каждого своя правда и своя боль.
Где-то в лесу заухала сова.
Костер догорал, и звезды высыпали на небе густо-густо, ярко-ярко. Такие же, как вчера, как всегда.
Лидка забралась в телегу, прижалась к матери, закрыла глаза. Гордей уже спал, уткнувшись носом ей в бок.
— Мам, — прошептала она в темноту. — А бывает так, что люди не те, кем кажутся?
— Бывает, дочка, — ответила Мария. — Часто бывает. Поэтому и судить никого сразу не надо.
— Я и не сужу, — сказала Лидка. — Я просто... понять хочу.
— Поймешь, — вздохнула мать. — Жизнь длинная, все поймешь.
И ночь сомкнулась над ними, теплая, звездная, успокаивающая. А на востоке уже занимался рассвет — новый день, новая дорога, новая жизнь.
****
Солнце взошло над лесом поздно — утро выдалось пасмурное, тяжелое. Низкие серые тучи ползли по небу, цепляясь за верхушки сосен, и моросил мелкий, нудный дождик, от которого все вокруг сделалось мокрым и зябким. Лес шумел негромко, устало, словно и он не выспался этой тревожной ночью.
Волоховы просыпались медленно. Сказывалось напряжение прошедших часов — люди вставали, растирали затекшие спины, зябко кутались в мокрые одеяла и молчали. Говорить не хотелось. Каждый переживал ночную встречу по-своему.
Тихон сидел у потухшего костра, ворошил палкой мокрые угли. Лицо у него было серое, осунувшееся, под глазами залегли темные круги. Всю ночь он не сомкнул глаз — прислушивался, ждал, боялся, что всадники вернутся. Но они не вернулись.
Подошла Мария, присела рядом, положила руку ему на плечо.
— Тихон, пойди поспи хоть немного. Я покараулю.
— Не усну, — глухо ответил он. — В голове одно — как он на Лидку смотрел. Демид этот.
— Но не тронул же, — тихо сказала Мария. — Уехал.
— А мог бы, — Тихон поднял на жену тяжелый взгляд. — Понимаешь? Мог бы забрать, и никто бы нам не помог. А он не забрал. Почему?
— Может, человек в нем остался, — вздохнула Мария. — Время такое, что многих озлобило. Но не всех до конца.
Тихон покачал головой, ничего не ответил.
Лидка сидела в телеге, укутавшись в старую дерюгу, и смотрела на лес. Гордей спал рядом, уткнувшись носом ей в бок, — мальчишка даже в такой сырости умудрялся спать крепко, по-детски беззаботно. А Лидка не спала. Всю ночь прокручивала в голове разговор с бородатым Демидом.
«Я не всегда таким был. Я ж работать умею. И землю пахать, и дом ставить. Да только землю отобрали, дом сожгли, семью порешили. Вот и озлобился».
Странно, но страха перед ним она больше не чувствовала. Только жалость — щемящую, горькую, от которой на душе делалось еще тяжелее. Сколько же таких Демидов бродит сейчас по дорогам? Сколько людей, сломанных временем, потерявших всё, озлобившихся на весь белый свет?
— Лидка, — окликнула ее мать. — Иди поешь. Дождь вроде перестает, скоро в путь.
Лидка спрыгнула с телеги, подошла к костру, который Тихон все-таки разжег заново.
В котелке булькала похлебка — последние припасы, которые надо было растягивать. Ели молча, сосредоточенно, понимая, что силы нужны.
Кузнецовы и Зотовы тоже подтянулись к костру. Дарья с детьми выглядела еще хуже, чем вчера — глаза красные, опухшие, лицо серое. Дед Матвей снился ей, наверное, всю ночь. Пашка и Серега молча жевали, поглядывая на мать, и в их взглядах было что-то взрослое, тяжелое — недетское.
Петр подошел к Тихону, присел на корточки.
— Дальше что думаешь? Идем?
— Идем, — кивнул Тихон. — А куда денешься? Только теперь еще осторожнее надо. Эти ушли, другие могут нагрянуть.
— Могут, — согласился Петр. — Дорога длинная, всякого встретишь. Но этот Демид... странный он. Мог ведь всех порешить, и никто бы не узнал.
А он уехал.
— Не убивать же он приехал, — подала голос бабка Лукерья. — Если б убивать, давно бы начали. А они смотрели чего-то.
Выбирали.
— Чего выбирали? — не понял Петр.
— Девку выбирали, — вздохнула старуха. — Лидку нашу. Глазами ее ел, аж за версту видно. А потом вдруг раз — и уехал. Видно, не совсем еще зверь.
Лидка покраснела, уткнулась в миску. Тихон сжал кулаки, но промолчал.
***
К полудню дождь совсем перестал, тучи разошлись, и выглянуло солнце. Лес сразу преобразился — мокрая хвоя засверкала, заискрилась, воздух наполнился терпким запахом сосновой смолы и прелой листвы. Где-то застучал дятел, запели птицы — жизнь возвращалась в свои права.
Обоз двинулся дальше. Дорога петляла между деревьями, то поднимаясь на пригорки, то ныряя в низины. Кое-где попадались ручьи — переходили вброд, поднимая одежду, хохотали над тем, как Гордей плюхается в воду и визжит от холодющих брызг.
— Холодно! — орал он. — Мам, холодно!
— А ты не балуй! — смеялась Мария, но в голосе ее слышалось облегчение — сын отходил от ночного страха, снова становился ребенком.
Лидка шла рядом с телегой, иногда поглядывая на лес. Вчера здесь, в этой темноте, появились всадники. А сегодня — тишина, птицы, солнце. Как будто ничего и не было.
— Лида, — окликнул ее тихий голос.
Она обернулась. Рядом шла Дарья, неся на руках Настеньку. Девочка дремала, уткнувшись матери в плечо.
— Ты прости меня, — сказала Дарья негромко. — Я вчера... я думала, всё. Думала, заберут тебя, и конец. А он не забрал.
— Не забрал, — согласилась Лидка.
— Странно это, — покачала головой Дарья. — Мужик, банда, оружие — и вдруг уехали. Из-за чего? Из-за того, что ты ему сестру напомнила?
— Не знаю, — честно ответила Лидка. — Может, и из-за этого. А может, просто надоело ему уже убивать.
— Всем надоело, — вздохнула Дарья. — Да только не все останавливаются.
Они шли молча, каждая думала о своем.
****
К вечеру лес кончился, и дорога вывела путников на широкую равнину. Вдали виднелась деревня — обычная, русская, с избами, с церковной колокольней, с огородами. Солнце садилось за ее крыши, окрашивая небо в розовато-золотистые тона.
— Заночуем в деревне? — спросил Петр.
— А примут ли? — усомнился Тихон. — Вон, в прошлой чуть не побили.
— Попробуем, — решил Петр. — Дети устали, бабы вымотались. Да и лошадям отдых нужен.
В деревню въехали, когда совсем стемнело. Собаки заливались лаем, но люди из изб не выходили — боялись. Только в одном окошке мелькнул свет и погас.
— Нелюдимо тут, — заметила Акулина. — Может, зря мы?
— Постучим, — сказал Тихон и направился к крайней избе.
Долго никто не открывал. Потом заскрипела дверь, и на пороге показался старик — седой, сгорбленный, с клюкой.
— Кого Бог послал?
— Пустите переночевать, дедушка, — поклонился Тихон. — Мы не бродяги, идем на Урал, переселенцы. Дети вот, женщины. Не прогоните — век благодарить будем.
Старик долго вглядывался в темноту, разглядывая лица. Потом махнул рукой:
— Заходите. Места мало, но не на улице же ночевать.
В избе было тесно, но чисто. Старик, которого звали дедом Пахомом, жил один — жена померла год назад, дети разъехались кто куда.
— Садитесь к столу, — засуетился он. — Чем богаты, тем и рады.
На столе появилась картошка в мундире, соленые огурцы, хлеб. Волоховы и их спутники ели жадно, благодарили, крестились.
— Далеко ли путь держите? — спросил дед Пахом, присаживаясь на лавку.
— На Урал, дедушка, — ответил Тихон. — Говорят, там земли дают.
— Дают, — кивнул старик. — Слыхал я. Только дорога дальняя и опасная. Лихих людей нынче много развелось.
— Знаем, — вздохнул Тихон. — Уже встречали.
— Встречали? — насторожился дед Пахом. — И что? Живы остались?
— Живы, — ответил Тихон и почему-то посмотрел на Лидку. — Бог миловал.
Старик перевел взгляд на девушку, помолчал, потом сказал:
— Красивая у тебя дочка. Из-за таких, знаешь, и убивают.
— Знаю, — глухо ответил Тихон. — Потому и бережем.
****
Ночью Лидке не спалось. Она лежала на полатях, слушала, как посапывают свои, как скрипит половицами дед Пахом, и думала. О чем? Да обо всем сразу. О доме, о рыжухе, о яйцах под лопухами. Об Алексее с его синими глазами и мешочком серебра. О Демиде, который мог забрать ее, но не забрал.
«Я не всегда таким был».
Кто же он был раньше? Может, тоже жил в деревне, пахал землю, растил детей. А потом пришли чужие и все отняли. И пошел человек по миру, озлобился, к таким же обиженным прибился. И теперь ездят они по дорогам, пугают людей, а сами не знают, куда деться от своей боли.
— Лида, — шепнула вдруг мать. — Ты чего не спишь?
— Не могу, мам. Думаю.
— О чем?
— О людях. О том, как жизнь ломает.
Мария помолчала, потом сказала:
— Ломает, дочка. Это правда. Но ты смотри не сломайся. Ты Волохова, у нас род крепкий. Мы из любого пекла выйдем.
Лидка улыбнулась в темноте:
— Не сломаюсь, мам. Обещаю.
За окном занимался рассвет — новый день, новая дорога, новая жизнь. И кто знает, что ждет их впереди. Но они вместе, а значит, справятся.
Иначе и быть не может.
. Продолжение следует.
Глава 5