Ленинград, январь 1942 года. Детский дом № 17 на Петроградской стороне. Три часа ночи. Воспитательница Александра Фёдоровна Крылова идёт вдоль кроваток с керосиновой лампой. В палате минус 12. Дети спят в пальто, под двумя одеялами сразу. Она подносит ладонь к губам каждого ребёнка — ищет дыхание. На кровати у окна мальчик пяти лет не дышит. Она постоит рядом одну минуту. Потом пойдёт дальше.
В блокадном Ленинграде работали детские дома — дети, оставшиеся без родителей, не эвакуированные из города. Воспитательница Александра Крылова провела в детском доме № 17 все 872 дня блокады. Её воспоминания обнаружили в Центральном государственном архиве Санкт-Петербурга в 1996 году — в папке с документами, которую не открывали с 1946-го.
Зима 1941–1942: самая страшная
К декабрю 1941 года блокада Ленинграда продолжалась уже три месяца. Хлебная норма для иждивенцев — 125 граммов в сутки. Это не хлеб в привычном смысле — это смесь ржаной муки, целлюлозы, жмыха и разных примесей, которые добавляли, чтобы увеличить объём.
Детский дом как «учреждение» получал несколько больше — около 200–250 граммов хлеба на ребёнка плюс жидкая каша раз в день. По нормам военного Ленинграда это считалось привилегией. По нормам человеческого питания — медленной смертью.
Крылова записывала в рабочем журнале всё: температура в помещениях, состояние детей, смерти. Журнал вёлся педантично — дата, имя, возраст, обстоятельства. Этот журнал и нашли в архивной папке в 1996 году.
«Петя Афанасьев, 4 года, умер во сне 14 января. Маши Семёновой, 6 лет, не стало 19 января — она уже три дня не вставала. Коля Щукин, 7 лет, умер 23 января. Он незадолго до этого спросил меня, будет ли после войны шоколад».
Ночные обходы
Крылова придумала систему ночных обходов сама — никто её не обязывал, никакой инструкции не было. Каждую ночь в три часа она обходила все палаты с лампой. Проверяла дыхание у каждого ребёнка.
«Я делала это, потому что иначе утром кто-то находил мёртвого соседа по кровати. Дети не должны были видеть смерть вот так — просто проснулся, а рядом холодный. Я старалась забирать их раньше».
Как она уносила детей — она об этом не пишет. Просто: «Уносила сама, чтобы не будить других». В январе 1942-го в самые тяжёлые недели это означало выносить одного-двух детей в неделю. Одна. Ночью. По ледяным коридорам.
Её спрашивали потом — медицинский историк, который брал у неё интервью в 1978 году — как она это выдерживала психологически. Она долго молчала. Потом сказала: «Я не думала "выдерживаю". Я думала: надо идти дальше. Следующая кроватка».
Чем она кормила детей
Официальный паёк для детского дома был чуть лучше иждивенческого, но этого не хватало. Крылова изобретала.
Клей из переплётов книг — столярный клей животного происхождения содержит протеины. Она варила его и добавляла в кашу. «Котлеты» из обойной пасты — крахмальная основа клея для обоев давала хоть какие-то калории. Кипятила воду с листьями комнатных растений из разгромленной оранжереи соседнего здания.
«Вкус был ужасный. Дети ели. Маленькие не понимали — ели просто потому, что голодные. Старшие понимали, что это не еда. Ели всё равно».
Одной из самых важных находок стала торфяная земля с огорода, который разбили летом 1942-го на территории детского дома. Картошка, свёкла — немного, но это были живые овощи. Крылова писала в журнале летом 1942-го: «Сегодня Витя Носов принёс с огорода первые три картофелины. Дети смотрели на них так, как в мирное время смотрят на торт».
Смерти, которые она записывала
В зиму 1941–1942 смертность в детском доме № 17 достигала 8–12 детей в месяц при общем числе воспитанников около 60. Это значит — каждый пятый-шестой ребёнок умирал за зиму.
Крылова записывала каждого. Не только дату и имя — иногда одну деталь. «Петя Афанасьев любил рисовать кошек». «Маша Семёнова знала наизусть стихотворение про мороз-воевода». «Коля Щукин спрашивал про шоколад».
Этих деталей не требовало ни одно должностное лицо. Она вносила их сама.
В конце каждого месяца — итоговая строка. Сколько было, сколько умерло, сколько поступило. Январь 1942 года: «Из 58 воспитанников умерли 9. Поступили 4 (подобраны на улице, живые, без документов). Остаток на 31 января — 53».
Что она делала с именами родителей
Когда детей привозили — а привозили их часто, подобранных на улицах, эвакуированных из разных районов — документов не было почти никогда. Имя ребёнок называл сам, если мог. Фамилия часто терялась.
Крылова разрабатывала собственную систему опознавания. Описывала внешность. Записывала всё, что ребёнок мог рассказать о себе: где жил, как звали маму, где работал папа. Иногда — три слова, иногда — ничего, потому что ребёнок не говорил.
«Я делала это на случай, если кто-то будет искать. Если родители выживут. Чтобы они могли найти. Большинство родителей не выжили. Но я не знала этого тогда. Я надеялась».
Из её журнала: «Девочка, примерно 3–4 года, не говорит. Принесли соседи с улицы Восстания. Рыжеволосая, карие глаза. Называет себя "Аня" или "Нана" — неясно. Фамилию и адрес установить не удалось. Зарегистрирована как Анна Неизвестная».
После блокады
Блокада Ленинграда была снята 27 января 1944 года. Детский дом № 17 просуществовал до 1946 года, после чего был расформирован — часть детей распределили в другие учреждения, часть нашли родственников или родителей.
Крылова уволилась в 1946-м. Уехала к сестре в Вологду. По документам архива — больше никогда не работала с детьми. Почему — нигде не написано.
В папке с архивными материалами есть её последняя запись, сделанная уже после войны, в 1946-м. Она написала её на отдельном листе и вложила в журнал — не как официальный документ, а как что-то личное:
«Я считала. Через мой детский дом за всё время прошло 217 детей. 89 из них умерли в блокаду. Остальные — 128 — выжили. Я не знаю, где они теперь. Они не знают, кто я. Это правильно. Дети не должны ничего мне. Это я была им должна — и не всем смогла».
Один мальчик, который спросил про шоколад
В журнале за 1942 год есть запись, к которой Крылова возвращалась в нескольких разных местах рукописи:
Коле Щукину было 7 лет. Он умер 23 января 1942 года. За несколько дней до смерти, когда уже почти не вставал, он позвал Александру Фёдоровну и спросил: будет ли после войны шоколад? Она сказала: конечно будет. Он сказал: я хотел бы попробовать. Я никогда не пробовал.
Он не успел.
В записи 1946 года, последней, среди 217 имён, есть строчка: «Коля Щукин. 7 лет. Шоколада не попробовал».
Никто её не просил так писать. Она написала сама.
Понравилась история?У прошлого еще много тайн, скрытых за стертыми строчками архивов. Если вы хотите знать, что на самом деле происходило за кулисами великих империй, и любите докапываться до сути — подписывайтесь на канал. Каждую неделю мы открываем новые белые пятна истории, о которых не расскажут в школе. Присоединяйтесь к расследованию!