История из архива

Архив исполкома в октябре 1988 года напоминал чистилище. Узкие окна под самым потолком, забранные массивными решетками, пропускали лишь полоски мутного света, в которых плясала вековая пыль. Мария Сергеевна, которой в этом году исполнилось пятьдесят шесть, работала здесь шестнадцать лет. Она знала этот запах наизусть: смесь подсохшего клейстера, холода железных шкафов и того особого аромата старой бумаги, который въедается в поры кожи так, что его не берет ни одно мыло. Раньше здесь царила мертвая тишина, прерываемая лишь скрипом тележек...

Москва, февраль 1956 года — Анна, открой. Это я. Голос за дверью был не тот, что в памяти. Не тёплый, не домашний. Сухой, будто из трубы. Анна стояла в коридоре коммуналки босиком — один тапок слетел, второй остался под табуретом. Ладонью она держалась за косяк, как за поручень в трамвае: не от страха даже, а чтобы не поплыть. — Анна. Я вижу свет. Она не отвечала. Считала вдохи. Раз. Два. Три. Пятнадцать лет. Сергей исчез в сорок первом — «временная проверка», «ошибка», «разберутся». Анна тогда ещё верила в эти слова так же, как верят в расписание поездов: если написано — значит, придёт...

Она светилась от счастья, поправляя свадебное платье в каюте флагманского корабля. На пальце блестело золото, а рядом стоял мужчина, в которого она была влюблена до беспамятства. Елизавета не знала, что «священник» — это переодетый матрос, а её «муж», граф Орлов, уже приготовил для неё камеру в Петропавловской крепости. Как самая красивая женщина Европы стала жертвой самой жестокой интриги XVIII века? Ливорно. 21 февраля 1775 года. Елизавета в последний раз поправила тяжелое платье. В тусклом зеркале тесной каюты отражалась женщина, которая верила: сегодня она покупает весь мир...

Глава 1 Ответ через семьдесят лет «Это не она». Три слова. Ольга Александровна произнесла их в коридоре клиники Моммзена в октябре тысяча девятьсот двадцать пятого года. Жильяр стоял напротив и ждал ответа. «Это не она». Но если всё было так просто — почему она провела у этой кровати четыре дня? Почему не ушла сразу? Почему потом, уже в Дании, написала датскому послу Херлуфу Захле письмо, в котором были совсем другие слова? «Мой разум говорит — это не она. Но сказать это как факт я не могу». Разум говорит одно...

Тюильри, ноябрь 1809 года Жозефина знала: сегодня всё закончится. Она вошла в столовую ровно в восемь вечера. Платье из малинового бархата, скромное декольте, на шее — нить безупречного жемчуга. Ей было сорок шесть. Она была императрицей Франции вот уже пять лет, но сегодня чувствовала себя лишь тенью на празднике жизни. За столом царило тяжёлое молчание. Наполеон — во главе, его мать Летиция — справа, сестры Каролина и Полина — слева. Присутствие трех министров и маршала Бертье превращало семейный ужин в трибунал...

Двадцать седьмого февраля тысяча девятьсот двадцатого года берлинский полицейский вытащил из Ландвер-канала женщину без документов. Вода была ледяной. Февраль в Берлине — это не шутки. А она прыгнула с моста. Когда её доставили в госпиталь, врачи обнаружили странное. На её теле были шрамы. Много шрамов. На голове, на груди, на руках. Будто её когда-то то ли резали, то ли в неё стреляли. Она не говорила. Совсем. Её спрашивали — как вас зовут? Откуда вы? Есть ли родственники? Молчание. Только глаза — серые, усталые, будто видевшие что-то, о чём лучше не вспоминать...