РАССКАЗ. ГЛАВА 3.
Мешочек с монетами грел грудь Лидки всю дорогу. Она то и дело касалась его рукой, проверяя, на месте ли, и каждый раз пальцы натыкались на твердые кругляши, и сердце отчего-то начинало биться чаще.
Записку она перечитала раз пять, пока шли утренним лесом, и теперь знала наизусть каждое корявое слово: «Прости. Я не мог иначе. Возьми, пригодится. Алексей».
Не мог иначе — что это значило? Что он не мог не поехать с теми, кто разорял их дом?
Или не мог заступиться? А может, не мог признаться, кто он такой, когда она нашла его в лесу?
— Лидка, не отставай! — окликнула Мария.
Девушка встрепенулась и прибавила шагу. Лес кончался, впереди открылось широкое поле, а за ним — новая деревня, такая же, как та, где они ночевали, только побольше. И над деревней той, как назло, поднималось солнце, большое, красное, словно налитое кровью.
— Не к добру такое солнце, — пробормотала бабка Лукерья, щурясь.
— Кровью пахнет.
— Брось, мать, — отмахнулся Тихон. — Солнце как солнце. Взошло и взошло.
Но старуха только головой покачала и замолчала.
****
В деревню заходить не стали — побоялись. Обогнули стороной, пошли полем, где высокая рожь скрывала их с головой. Рожь уже поспела, тяжелые колосья клонились к земле, и при ходьбе они сыпали зерно прямо на дорогу.
— Хлеб пропадает, — с болью сказал Тихон, останавливаясь. — Глядите, сколько добра гибнет.
А убирать некому.
— Может, и есть кому, да мы не видим, — ответила Мария. — Идем, Тихон.
Не наше теперь.
Гордей бежал впереди, размахивая палкой, сбивая головки ржи.
Мать прикрикнула на него, но мальчишка только рассмеялся — впервые за несколько дней.
— Мам, а там речка! — закричал он. — Вон, блестит!
И правда, впереди, за полем, сверкнула на солнце вода. Широкая река, не то, что ручьи, что переходили раньше. И мост через нее — деревянный, на высоких сваях.
К реке вышли к полудню. Устали страшно — ноги гудели, спина болела, Гордей совсем расклеился и просился на руки.
Тихон посадил его на плечи и так нес, пока не добрались до воды.
— Привал! — скомандовал он, опуская сына на траву.
— Отдыхаем, моемся, едим.
Вода в реке была теплая, ласковая. Лидка разулась и вошла по щиколотку, чувствуя, как ил просачивается между пальцами.
На душе стало чуть легче — вода всегда успокаивала.
Она зачерпнула горсть, умылась, долго смотрела на свое отражение. Из воды глядела на нее худая, бледная девушка с темными кругами под глазами и растрепанной косой.
— Красавица, — усмехнулась она своему отражению. — Прямо загляденье.
— Ничего, — раздался голос матери за спиной. — Откормимся, отоспимся — краше прежнего будешь.
Иди, поешь.
Агафьины припасы разобрали быстро.
Хлеб, сало, вареные яйца — все это казалось невероятно вкусным после двух дней скудной еды.
Гордей умял два яйца, выпил воды из реки и тут же уснул, положив голову матери на колени.
Тихон сил на берегу, смотрел на воду и молчал.
Мария вязала — достала из узелка начатые носки и быстро перебирала спицами.
Бабка Лукерья дремала, прислонившись к стволу старой ивы. А Лидка все сидела у воды и думала.
— Тять, — позвала она тихо. — А далеко этот Урал?
Тихон вздохнул.
— Далеко, дочка. Очень далеко. Верст, поди, тысячу, а то и больше.
— А мы дойдем?
— Дойдем, — твердо сказал отец. — Не мы первые, не мы последние. Вон, люди пешком за счастьем на край света ходили.
И мы дойдем.
***"
Отдохнув, двинулись дальше.
Мост скрипел под ногами, прогибался, но держал. Внизу, под ним, вода бурлила, закручивалась воронками, несла щепки и ветки.
— Глубоко, — сказал Гордей, заглядывая вниз, и сразу отпрянул. — Страшно!
— Не гляди вниз, сынок, — посоветовал Тихон. — Вниз глядеть — только пугаться.
Вперед гляди.
И они пошли вперед. А за спиной оставалась река, поле, деревня, в которой они не задержались. Впереди был лес — темный, густой, с высокими соснами, что уходили в самое небо.
***
Лес встретил прохладой и запахом хвои. Здесь было тихо, только птицы перекликались где-то в вышине да дятел стучал по сухому дереву. Солнце пробивалось сквозь ветки редкими лучами, ложилось на землю золотыми пятаками.
Тропинка петляла между деревьями, то поднималась на пригорки, то ныряла в низины, где пахло сыростью и грибами.
Бабка Лукерья шла медленно, опираясь на палку, и все поглядывала по сторонам.
— Остановитесь-ка, — сказала она вдруг. — Гляньте-ка, что под тем кустом.
Под старым, разлапистым кустом орешника темнела россыпь грибов — крепкие боровики, красноголовики, подберезовики.
Стояли они тесно, семьями, словно специально ждали, когда их заметят.
— Грибы! — обрадовался Тихон. — Вот удача!
Набрали полные подолы. Мария даже юбку сняла с себя, чтобы было во что складывать, осталась в исподнем, но никого не стеснялась — лес, свои.
— Заночуем здесь, — решил Тихон. — Место хорошее, сухое.
Костер разведем, грибов наварим. Отдохнем как следует.
Пока Тихон разводил огонь, Мария чистила грибы, Лидка с Гордеем собирали хворост, а бабка Лукерья сидела на поваленном дереве и распоряжалась:
— Лидка, бери сушняк, не сырой. Гордей, мелких веток набери для растопки.
Тихон, ямку под костер вырой, чтоб огонь не ушел в траву.
К вечеру костер весело потрескивал, а в котелке булькала грибная похлебка — простая, без соли почти, но пахла так, что слюнки текли. Гордей крутился вокруг, заглядывал в котелок, и Мария шлепала его по рукам:
— Не лезь, горячо!
Ели прямо из котелка, по очереди, макая краюшки хлеба в наваристый бульон. Грибы были нежные, вкусные, таяли во рту.
— Хорошо-то как, — выдохнула Мария, откидываясь назад. — Сидели бы так вечно.
— Нельзя вечно, — покачала головой бабка Лукерья. — Завтра снова в путь.
Гордей уже клевал носом, сидя у матери на коленях.
Лидка смотрела на огонь и думала о том, что в этом лесу, таком чужом и незнакомом, им вдруг стало почти хорошо. Спокойно.
Без страха.
— Тять, — спросила она вдруг. — А почему нас раскулачили?
Мы же не кулаки.
Мы работали, как все.
Тихон долго молчал, глядя в огонь.
— Затем, дочка, — ответил он наконец, — что кому-то наш дом понадобился.
Кому-то наша земля. А власть теперь такая — кто громче крикнет, тот и прав.
— А как же справедливость?
— Справедливость, — горько усмехнулся отец, — она, дочка, только в сказках бывает. В жизни каждый сам за себя. Но мы — вместе.
И это наша сила.
Ночь опустилась на лес черным покрывалом. Костер догорал, угли светились красным глазом в темноте.
Волоховы устроились на ночлег — кто на лапнике, кто на сухой траве, прижавшись друг к другу.
Лидка долго не могла уснуть. Лежала, смотрела на звезды, что проглядывали сквозь ветки, и думала об Алексее.
О том, как он стоял тогда у калитки, опустив голову.
О том, как ходил ночью под окнами, не решаясь постучать.
О мешочке с монетами, что грел сейчас ее грудь.
— Простила ли? — шепнула она в темноту.
Никто не ответил. Только сова ухнула где-то далеко, да ветер шевелил листву.
****
Утром проснулись от холода. Роса выпала густая, тяжелая, все вокруг было мокрым.
Костер погас, и пришлось разводить новый, чтобы согреться и сварить остатки грибов.
— Похолодало, — заметила Мария, кутаясь в платок.
— Осень близко.
— Надо быстрее идти, — отозвался Тихон. — Пока тепло, пока дорога сухая. А там, за Уралом, говорят, зимы лютые.
После завтрака двинулись дальше. Лес становился гуще, тропинка уже не петляла, а шла прямо, протоптанная, видно, не одним десятком ног.
— Тракт, — определил Тихон. — Старая дорога. По ней, поди, еще наши деды ходили.
И правда, дорога была широкая, укатанная, с глубокими колеями от телег. Кое-где встречались придорожные кресты — старые, почерневшие от времени.
— Хоронят тут кого-то, — перекрестилась бабка Лукерья, проходя мимо. — Упокой, Господи, душу раба Твоего.
Шли молча, каждый думал о своем. Только Гордей иногда спрашивал:
— А долго еще? А скоро Урал? А там медведи есть?
— Есть, сынок, есть, — отвечал Тихон. — Но мы их не боимся. Мы сами как медведи — сильные, лохматые, нас не тронь.
Гордей смеялся и бежал дальше.
****
К вечеру вышли на большую поляну, посреди которой стояла заброшенная изба. Старая, с провалившейся крышей, с заколоченными окнами, но все же изба.
— Переночуем? — спросила Мария.
— А вдруг там кто? — испугалась Лидка.
— Кто ж там будет? — отмахнулся Тихон. — Зверье разве. Но мы не боимся.
Он подошел к двери, толкнул — она со скрипом отворилась. Внутри было темно, пахло плесенью и мышами. Но пол был цел, и даже печь стояла, хоть и развалившаяся.
— Можно, — кивнул Тихон. — Заночуем.
Натаскали травы, устроили лежанки. Тихон попробовал затопить печь — не получилось, труба завалилась. Но и без печи было лучше, чем под открытым небом: стены хоть как-то защищали от ветра.
Ночью Лидке приснился странный сон. Будто стоит она на краю поля, а перед ней — бескрайняя равнина, и небо такое низкое, что кажется — рукой достать. И кто-то зовет ее оттуда, с равнины, зовет по имени. Она хочет идти, но ноги не слушаются, вросли в землю.
— Лида! — зовет голос. — Лида, иди сюда!
И она узнает этот голос. Алексей.
Проснулась в холодном поту. За окном светало, где-то пели птицы. Рядом мирно сопел Гордей, мать и бабка спали, прижавшись друг к другу. Тихон сидел у порога, глядя на улицу.
— Не спится, тять? — тихо спросила Лидка.
— Да так, — отозвался он. — Думаю.
— О чем?
— О том, что будет. Боюсь я, дочка. Не за себя — за вас. За мать, за малого, за тебя. Как мы там, на новом месте? Примут ли? Не пропадем ли?
Лидка подошла, села рядом, прижалась к отцовскому плечу.
— Не пропадем, тять. Мы же Волоховы. А Волоховы не пропадают.
Тихон усмехнулся, погладил ее по голове.
— Умница ты у меня. Вся в мать — и красотой, и умом.
Они сидели так, глядя на рассвет, и молчали. А за окном просыпался лес, наполняясь птичьими голосами, и новый день вступал в свои права.
День, который вел их дальше на восток. Навстречу неизвестности. Навстречу новой жизни.
****
Утро выдалось серым и прохладным. Низкие облака ползли над лесом, цепляясь за верхушки сосен, и моросил мелкий, нудный дождик — первый предвестник приближающейся осени. Волоховы вышли из заброшенной избы, зябко кутаясь в то немногое, что у них было.
— Не погода, — проворчал Тихон, поднимая воротник рваного пиджака. — Хоть бы распогодилось к полудню.
— Распогодится, — уверенно сказала бабка Лукерья, принюхиваясь. — Ветер на запад пошел. К вечеру ясно будет.
Гордей прыгал вокруг, пытаясь поймать языком дождевые капли, и Мария то и дело одергивала его:
— Не балуй, простынешь! Ишь, разбегался!
Но мальчишку было не унять — после ночевки в избе, пусть и сырой, он чувствовал себя почти дома и бодрости не терял. Лидка же, напротив, шла молчаливая, погруженная в свои мысли. Рука то и дело тянулась к мешочку под одеждой — проверить, на месте ли. Монеты приятно холодили кожу, напоминая о том, кто их прислал.
Лес поредел, деревья расступились, и дорога вывела путников на широкий тракт. Здесь было оживленнее — то и дело встречались подводы, брели пешие, такие же, как они, оборванные и усталые.
Кто-то толкал перед собой тачку со скарбом, кто-то нес узлы на плечах, кто-то вел за руку детей.
— Переселенцы, — определил Тихон. — Много народу пошло.
— И все, поди, как мы, — вздохнула Мария. — Раскулаченные.
— Всякие, — отозвался проходивший мимо мужик с тележкой. — Кто раскулаченный, кто сам бежит. Голодно нынче, ох голодно.
Он остановился, вытер пот со лба, хоть и холодно было, оглядел Волоховых цепким взглядом.
— Сами-то откуда?
— Из-под Заречья, — ответил Тихон. — Волоховы мы.
— Не слышал. А мы из-под Тамбова. Там такое было — мама не горюй. Мужики бунтовали, так их усмиряли — неделями трупы по лесам валялись. Мы еле ноги унесли.
Бабка Лукерья перекрестилась.
— Господи, спаси и помилуй. До чего дожили.
— Дожили, бабуся, — горько усмехнулся мужик. — Теперь только и остается, что на край света бежать. Говорят, за Уралом земли дают. И хлеб есть.
И власть не так давит.
— А ты сам-то был там? — спросил Тихон.
— Нет, но люди сказывали. Вон, обозы идут. Некоторые уже возвращаются, говорят — трудно, но жить можно.
Мужик махнул рукой и покатил свою тележку дальше, оставив Волоховых в раздумьях.
— Что думаешь, Тихон? — спросила Мария.
— А что думать? — пожал он плечами. — Назад нам нельзя. Вперед — только неизвестность. Но хоть какая-то надежда.
Они двинулись дальше, сливаясь с людским потоком. Теперь их было много — десятки, сотни людей, бредущих по пыльному тракту на восток. Старики, женщины с грудными детьми, подростки, изредка мужики.
Все оборванные, худые, с темными от горя глазами.
Лидка смотрела на них и думала: неужели у всех такая же история, как у них? Неужели всех выгнали из родных домов, отобрали все, нажитое годами?
— Мам, — спросила она тихо, — а много нас таких?
— Много, доченька, — ответила Мария. — Очень много.
***"
К полудню дождь кончился, тучи разошлись, и выглянуло солнце. Стало тепло, почти жарко, и идти сделалось легче.
Волоховы пристроились к небольшому обозу — несколько телег, груженных скарбом, на которых сидели бабы и дети. Мужики шли рядом, погоняя лошадей.
— Далеко ли путь держите? — окликнул Тихона бородатый мужик, шагавший возле телеги.
— На Урал, — ответил Тихон. — А вы?
— Туда же. Говорят, там земли наделяют. Мы с семьей, вон — жена, трое ребятишек, мать старая.
А ты один с бабами?
— Со мной мать, жена, двое детей, — кивнул Тихон.
— Тяжело пешком, — покачал головой мужик. — Садись к нам на телегу, коль устали.
Баб-то хоть подвезем.
Тихон хотел отказаться, но посмотрел на мать, которая еле передвигала ноги, на бледную Марию, на Гордея, который уже клевал носом на ходу, и согласился.
— Спасибо, добрый человек.
Век не забуду.
— Брось, — отмахнулся мужик. — Свои люди. В такой дороге друг дружку держаться надо. Меня, кстати, Петром зовут. А фамилия — Кузнецовы мы.
— Волоховы, — ответил Тихон. — Тихон я.
Так и познакомились.
Телега, хоть и тряская, была настоящим спасением. Бабка Лукерья, Мария, Лидка и Гордей забрались на сено, устроились поудобнее, и Гордей тут же уснул, положив голову матери на колени. Лидка сидела, свесив ноги, и смотрела по сторонам.
Дорога тянулась бесконечная, мимо проплывали поля, перелески, деревеньки. В некоторых горели избы — черные остовы торчали, как скелеты, и пахло гарью.
— Что там? — спросила Лидка, показывая рукой.
Петр обернулся, посмотрел и сплюнул.
— Мужики бунтовали. Против раскулачивания. Ну их и усмирили. Сожгли несколько деревень, мужиков перестреляли, баб с детьми кто куда.
Страшное время, девонька. Страшное.
Лидка смотрела на пепелища, и сердце сжималось. Вон там, где торчит обгоревшая печная труба, тоже жили люди. Тоже растили детей, держали скотину, пахали землю. А теперь — ничего. Только ветер гуляет по пеплу.
— За что? — прошептала она.
— А ни за что, — ответил Петр. — Время такое. Кто сильнее, тот и прав.
****
К вечеру обоз остановился на ночлег возле небольшой речки.
Распрягли лошадей, развели костры, женщины принялись готовить ужин. Волоховы и Кузнецовы устроились рядом, вместе, и скоро в котелке закипела похлебка — Кузнецовы поделились крупой, Волоховы — остатками Агафьиных припасов.
— Давайте вместе держаться, — предложил Петр, когда все расселись вокруг костра.
— Вместе веселее и безопаснее.
Вон, лихие люди по дорогам шастают — могут и ограбить.
А нас много, не сунутся.
Тихон подумал и согласился. Действительно, вместе надежнее.
Жена Петра, дородная баба по имени Акулина, быстро нашла общий язык с Марией.
Они сидели, перебирали какие-то тряпки, перешептывались и поглядывали на Лидку.
— Красивая у тебя дочка, — сказала Акулина. — Невеста уже.
Жениха бы ей хорошего.
— Рано еще, — отмахнулась Мария. — Пятнадцать всего.
— Самое время, — уверенно сказала Акулина.
— Я в шестнадцать первого родила. А нынче время такое — чем быстрее пристроишь, тем спокойнее.
Лидка слышала этот разговор и краснела в темноте.
Жених... Какой там жених, когда они нищие, без дома, без земли. Кому такая нужна?
Она отвернулась от костра, легла на сено и закрыла глаза. Перед глазами снова встали синие глаза Алексея. Вот бы он сейчас был здесь.
Но где он? Остался там, с теми, кто разорял их дом.
Или тоже едет куда-то?
— Спи, Лидка, — шепнула мать, подходя. — Завтра снова в путь.
****
Ночь была тихая, звездная. Речка журчала где-то рядом, в кустах перекликались ночные птицы. Обоз стоял, только собаки иногда побрехивали да лошади вздыхали во сне.
Лидка проснулась оттого, что кто-то тряс ее за плечо.
Открыла глаза — рядом сидел Петр, приложив палец к губам.
— Тихо, девонька, — шепнул он. — Чужие вокруг ходят.
Я пойду гляну, а ты разбуди отца, только не шуми.
Лидка кивнула, сердце заколотилось где-то в горле. Она осторожно растолкала Тихона:
— Тять, тять, проснись. Петр сказал, чужие вокруг.
Тихон сел мгновенно, прислушался. И правда — в темноте, за поворотом дороги, слышались голоса, ржание лошадей, звон сбруи. Много голосов.
— Не шуми, — сказал он тихо. — Разбуди мать и бабку.
Пусть сидят тихо.
Я пойду.
Он взял топор, что лежал в телеге, и скользнул в темноту. Лидка прижалась к матери, которая уже проснулась и прижимала к себе Гордея. Бабка Лукерья шептала молитву, глядя в черное небо.
Минуты тянулись бесконечно. Где-то заржала лошадь, раздался грубый смех, потом крик, топот копыт — и все стихло.
— Тятя! — не выдержала Лидка и рванула в ту сторону, откуда слышались голоса.
Мария бросилась за ней.
На дороге, возле костра, стояли Тихон и Петр, а вокруг них — несколько человек с лошадьми.
Но это были не разбойники — такие же переселенцы, как они, только сбившиеся с пути.
— Свои, — облегченно выдохнул Тихон, увидев жену и дочь. — Заблудились люди, к нашему огню вышли.
Из темноты выступила худая женщина с ребенком на руках, за ней — двое подростков и старик.
— Пустите погреться, — попросила женщина слабым голосом. — Замерзли совсем. Третьи сутки идем, есть нечего.
— Садитесь, — махнул рукой Петр. — Акулина, там похлебка осталась, накорми людей.
Так в их маленьком обозе прибавилось еще пятеро. Семья Зотовых — из-под Воронежа, тоже раскулаченные, тоже идущие на Урал.
Утром, когда рассвело, Лидка разглядела их получше.
Женщина, Дарья, была молодой, но выглядела старше своих лет — худая, бледная, с темными кругами под глазами. Мальчишки, лет десяти и двенадцати, грязные, оборванные, жадно смотрели на еду. Старик, их дед, все время кашлял и держался за грудь.
А маленькая девочка на руках у матери — года два, не больше — не плакала, только смотрела огромными глазами и сосала сухую тряпицу.
— Где отец-то? — спросила Мария тихо.
— Расстреляли, — так же тихо ответила Дарья. — За то, что против раскулачивания пошел. Оставили нас одних.
Еле выбрались.
Мария перекрестилась и переглянулась с Тихоном.
Тот кивнул — возьмем.
Так и пошли дальше — уже большим обозом. Впереди ехали подводы, за ними шли пешие, сзади — опять подводы. И так — день за днем, верста за верстой, навстречу неизвестности.
****
Через неделю пути вышли к большой реке. Широкая, могучая, с быстрым течением, она перегораживала дорогу, и моста через нее не было — только паромная переправа.
— Волга, — сказал кто-то в толпе. — Матушка Волга.
Лидка смотрела на реку и не могла насмотреться. Такая ширь, такая сила — дух захватывало. Вода неслась мимо, бурлила у берегов, крутила воронками. По реке плыли плоты, баржи, лодки. На том берегу виднелся город — большой, с колокольнями, с дымящими трубами.
— Какой красивый, — выдохнула она.
— Саратов это, — ответил бывалый мужик из обоза. — Город большой. Может, останемся тут?
— Нет, — твердо сказал Тихон. — Дальше пойдем. За Урал.
Переправлялись долго — паром ходил медленно, брал по несколько подвод за раз. Волоховы переправились только к вечеру, когда солнце уже садилось за реку, окрашивая воду в золотисто-розовый цвет.
— Красота-то какая, — прошептала бабка Лукерья, глядя на закат. — Прямо как дома.
— Ничего, мать, — обнял ее Тихон. — Новый дом будет.
И там тоже будут закаты красивые.
Они вышли на берег и двинулись дальше, в город. Впереди была ночевка, а завтра — снова дорога.
Но в этот вечер, глядя на огни Саратова, слушая плеск волжской воды, Лидке вдруг показалось, что все будет хорошо.
Что где-то там, за Уралом, их ждет новая жизнь.
И что Алексей...
Алексей когда-нибудь найдется.
Или нет. Но это уже не так важно.
Важно, что они вместе. Что идут. Что живы.
А значит, все будет хорошо. Иначе и быть не может.
****
Ночь в Саратове запомнилась Лидке на всю жизнь.
Город гудел, как растревоженный улей — даже в темноте слышались гудки пароходов, лязг железа на пристани, пьяные песни из кабаков, детский плач и ругань грузчиков. Они ночевали прямо на берегу, под открытым небом, притулившись к своим телегам.
Костров разводить побоялись — кругом шатался разный люд, и Тихон сказал: "Лучше в темноте, никто не тронет".
Но Лидке не спалось.
Она лежала на сене, смотрела в звездное небо и слушала, как Волга дышит — тяжело, глубоко, как живое существо. Вода плескалась о берег, и в этом плеске слышалась какая-то древняя, первозданная сила.
— Не спится? — шепнула мать, приподнимаясь на локте.
— Не могу, мам. Шумно очень. И страшно немного.
— Ничего, дочка. Привыкнешь. Дорога долгая.
Мария помолчала, потом добавила:
— Ты про Алексея того думаешь?
Лидка вздрогнула в темноте. Откуда мать знает?
— Я же мать, я всё вижу, — тихо усмехнулась Мария. — Мешочек тот я тоже заметила. Не дура.
— Он под окном положил, — прошептала Лидка. — Ночью, когда мы у Агафьи ночевали. Я утром нашла.
— И что в нем?
— Деньги. Серебро. И записка: "Прости. Я не мог иначе".
Мария долго молчала. Где-то на пристани загудел пароход, протяжно и тоскливо.
— Не мог иначе, — повторила она задумчиво. — Выходит, мог бы, да не захотел. А может, и правда не мог. Время такое — заставят, пойдешь. А не пойдешь — самого раскулачат, а то и хуже.
— Ты заступаешься за него? — удивилась Лидка.
— Не заступаюсь, дочка. Просто понять пытаюсь. Люди сложные. Не бывает только черного и белого. Он, может, сам мучается теперь.
Лидка вспомнила его глаза в тот момент, когда он стоял у калитки, опустив голову.
В них действительно была мука. Настоящая, неподдельная.
— Я не знаю, мам. Может, и мучается. Но легче от этого не становится.
— И не станет, — вздохнула Мария. — Это теперь твой крест. Носить его или сбросить — сама решишь. Только помни: зло в душе держать — себя травить.
А жизнь длинная.
Они замолчали. Где-то залаяла собака, потом стихла.
Волга плескалась у ног, и звезды дрожали в воде, как живые.
***
Утром поднялись затемно.
В городе оставаться боялись — слишком много слухов ходило о проверках, облавах, о том, что беглых ловят и возвращают обратно. А возвращаться было некуда.
Перекусили всухомятку остатками припасов и двинулись дальше. Саратов остался за спиной — огромный, шумный, чужой. Дорога пошла вдоль Волги, и река долго еще сопровождала их, то приближаясь, то удаляясь, сверкала на солнце, манила прохладой.
— Красотища-то какая! — восхищался Гордей, размахивая палкой. — Гляньте, тять, вода до самого неба!
— Это не до неба, глупый, — улыбнулась Лидка. — Это просто река широкая. Волга называется.
— А она большая?
— Большая. Очень большая. Одна из самых больших в мире.
Гордей задрал голову, пытаясь окинуть взглядом противоположный берег, но берег терялся в дымке, и мальчишка только головой покачал:
— Ничего себе речка!
Кузнецовы и Зотовы держались вместе, общим табором.
Дарья с малышкой на руках шла молча, только иногда покачивала головой, напевая что-то тихое и грустное. Мальчишки ее, Пашка и Серега, бегали вокруг, помогали управляться с нехитрым скарбом. Старик, дед Матвей, все кашлял, держался за грудь, но шел, не жаловался.
— Тяжело деду, — заметила бабка Лукерья, поглядывая на него. — Не дойдет он, боюсь.
— Дойдет, — отрезал Тихон. — Нельзя не дойти. Вместе идем, вместе и дойдем.
Он подошел к старику, взял его под руку:
— Давай, отец, опирайся. Вместе легче.
Дед Матвей благодарно кивнул, и они пошли рядом — два мужика, два кормильца, две опоры для своих семей.
***"
К вечеру небо снова затянуло тучами. Сначала низкими, серыми, потом — черными, тяжелыми, которые ползли с запада, закрывая солнце.
— Опять дождь будет, — вздохнула Мария.
— И где бы укрыться?
Но укрыться было негде. Кругом — степь, только кое-где попадались небольшие рощицы. До ближайшей деревни, по словам прохожих, было еще верст десять.
— Дойдем до рощи, там и переждем, — решил Петр. — А ну, навались, мужики!
Подводы погнали быстрее, люди прибавили шагу.
Дед Матвей закашлялся так, что остановился, согнувшись пополам. Тихон подхватил его почти на руки и понес.
— Держись, отец, держись! — кричал он, перекрывая нарастающий ветер.
Ветер ударил внезапно, словно из-за угла. Степерь загудела, засвистела, понесла пыль и сухую траву.
Первые капли упали тяжелые, редкие, а через минуту хлынул ливень — стеной, как из ведра.
До рощи добежали все мокрые до нитки. Там, под старыми дубами, кое-как укрылись, но ветки не спасали — вода лилась отовсюду.
— Палатки бы, — простонал Петр. — А у нас ничего.
— Ничего, — отозвался Тихон, выжимая рубаху. — Не впервой.
Гроза гремела над головой, молнии полосовали небо, и в их свете лица людей казались призрачными, бледными. Дети плакали, женщины молились, мужики молчали, сжав зубы.
Лидка прижимала к себе Гордея, закрывая его своим телом от ветра и дождя. Мальчишка дрожал как осиновый лист, но не плакал — только смотрел широко раскрытыми глазами на разбушевавшуюся стихию.
— Не бойся, — шептала Лидка. — Это просто гром.
Он не страшный.
— А почему небо сердится? — спросил Гордей.
— Не на нас оно сердится, — ответила бабка Лукерья, сидевшая рядом. — На зло людское сердится. Очиститься хочет.
Гроза бушевала часа два. Потом так же внезапно стихла, как и началась. Тучи ушли, выглянуло солнце, и все вокруг засверкало, заискрилось — каждая травинка, каждый листок, каждый камешек на дороге.
— Глядите! — закричал кто-то.
Над рощей, прямо над их головами, встала радуга — огромная, яркая, семицветная, упирающаяся одним концом в Волгу, а другим — в бескрайнюю степь.
— Знак добрый, — перекрестилась бабка Лукерья. — Бог нас не оставил.
Люди повылезали из-под деревьев, смотрели на радугу, улыбались, крестились. Даже дед Матвей приподнялся, поглядел и прошептал:
— Красота-то какая... Прямо как в детстве...
***
После грозы идти стало легче — воздух посвежел, пыль прибило, дорога стала твердой. Обоз двинулся дальше, к деревне, которая уже виднелась вдалеке.
В деревне их встретили настороженно.
Мужики вышли с вилами, бабы попрятались по домам. Но когда Тихон и Петр объяснили, кто они и куда идут, подобрели.
— Проходите, — разрешил староста, пожилой мужик с седой бородой. — За околицей ночуйте, там место есть. А в деревню не суйтесь — своих ртов полно.
Ночували за околицей, на выгоне. Развели костры, развесили мокрую одежду сушиться.
Местные бабы вынесли кто хлеба, кто картошки, кто молока — пожалели горемык.
— Нате, ешьте, — совала одна старушка крынку. — Самим мало, но и вас жалко. Куда ж вы в такую даль?
— За Урал, бабушка, — отвечала Мария. — Говорят, там земли дают.
— За Урал, — покачала головой старушка. — Ох, далече.
Ну, дай вам Бог.
Ужинали все вместе — Волоховы, Кузнецовы, Зотовы. Ели картошку с хлебом, запивали молоком, и было это почти счастье — сидеть у костра, слушать, как потрескивают дрова, чувствовать, как тепло разливается по телу.
Дед Матвей отогрелся, перестал кашлять, даже порозовел немного. Сидел у огня, рассказывал старинные сказки, и дети слушали, раскрыв рты.
— А про Урал что скажешь, дед? — спросил Петр.
— Про Урал? — задумался старик. — Сказывают, горы там до неба. Леса дремучие. Зверей видимо-невидимо. И земля — черная, жирная, родит по три урожая. Только холодно зимой. Ох, холодно.
— Не страшнее, чем здесь, — усмехнулся Тихон. — У нас тоже зимы лютые бывают.
— То у вас, — покачал головой дед. — А там, говорят, звери особые — медведи, волки, рыси. И люди там живут крепкие, суровые. Чужих не больно жалуют.
— Привыкнем, — сказал Тихон. — Мы люди работящие. А работящих везде уважают.
*****
Ночь прошла спокойно. Лидка спала крепко, без снов, утомленная дорогой и грозой. Разбудил ее Гордей — теребил за плечо и шептал:
— Лидка, вставай! Там мальчишки зовут на речку!
Речка была рядом — небольшая, но быстрая, с чистой водой. Местные ребятишки уже купались, визжали, брызгались. Гордей рвался к ним, но Лидка не пускала — боялась.
— Мать велела не отходить далеко, — строго сказала она.
— Да мы тут, рядом! — канючил Гордей. — Ну пожалуйста!
— Ладно, — сдалась Лидка. — Только не заплывай далеко.
Она сидела на берегу, смотрела, как брат возится в воде с деревенскими мальчишками, и думала о своем. О доме, о рыжухе, о лопухах, под которыми так хорошо прятались яйца. О том, что, наверное, никогда уже этого не будет.
— Грустишь? — раздался голос сзади.
Лидка обернулась. Рядом стояла Дарья, та самая женщина с ребенком, которую они подобрали по дороге. В руках у нее была девочка — Настенька, кажется, — которая сосала палец и смотрела на Лидку огромными глазами.
— Есть немного, — призналась Лидка. — Вспоминается дом.
— У всех вспоминается, — вздохнула Дарья, садясь рядом. — Я тоже каждую ночь свой дом вижу. Как мы за столом сидели, муж мой, ребятишки, свекор... А теперь ничего нет.
Она помолчала, глядя на воду.
— Ты держись, девонька. Молодая еще, все у тебя будет. И дом, и семья, и счастье.
— А у вас? — спросила Лидка осторожно. — У вас будет?
Дарья долго не отвечала. Потом посмотрела на детей, барахтающихся в воде, на маленькую Настеньку на руках, и твердо сказала:
— У меня дети есть. Значит, и жизнь есть. А счастье... Счастье в них.
Лидка посмотрела на нее и вдруг поняла, что эта женщина, потерявшая мужа, дом, все нажитое, — сильнее многих.
Потому что у нее есть ради кого жить.
— Можно я с Настенькой посижу? — спросила Лидка. — А вы пока отдохнете.
Дарья улыбнулась впервые за все время:
— Посиди, милая. Спасибо тебе.
Лидка взяла девочку на руки — легкую, как пушинку, — и пошла вдоль берега. Настенька перестала сосать палец, уставилась на нее, потом тронула за нос пухлой ручкой и засмеялась.
— Какая ты хорошая, — прошептала Лидка, прижимая ребенка к себе. — Маленькая еще, ничего не понимаешь. И хорошо, что не понимаешь.
Солнце поднималось выше, обещая жаркий день. Впереди была дорога. Длинная, трудная, но единственно возможная.
Волоховы шли на восток. К новой жизни. К неизвестности. Но теперь они были не одни.
С ними были Кузнецовы и Зотовы — такие же горемыки, такие же искатели счастья.
И это придавало сил.
. Продолжение следует.
Глава 4