Ночью прошел дождь. Короткий, злой, с грозой, он прогромыхал над полем, вымочил землю и ушел за лес, оставив после себя размокшие дороги и мокрые, блестящие крыши. Паша проснулась задолго до рассвета. Лежала на узкой койке в общежитии, слушала, как за стенкой посапывает Зинка, и смотрела в темный потолок.
Спать не хотелось. Мысли крутились вокруг одного — вокруг него. Алексей Петрович. Дура ты, Пашка, старая дура. Сорок лет скоро, а туда же. Образованный он, из города.. А ты? Трактористка, мужик в юбке, от тебя мазутом за версту разит.
Она зло перевернулась на другой бок, натянула одеяло до ушей. Но перед глазами стояло его лицо, когда он смотрел на землю, растирал её в пальцах и говорил: «Красота какая!». И на неё так смотрел… Будто видел не обветренную рожу, не мозолистые руки, а что-то другое.
— Тьфу, — шепнула Паша в подушку. — Работать надо. Сеять.
Утром она вышла на крыльцо, прищурилась от солнца, бьющего в лужи. Воздух после дождя стоял чистый, звонкий, пахло мокрой травой и прелым листом. Где-то за околицей надрывался петух.
В конторе ей сказали, что лектор уехал в соседнее село, в МТС, за какими-то запчастями. Вернется к вечеру. Паша почувствовала сразу и облегчение, и глухую досаду. Ну и ладно. Ну и правильно. Нечего тут.
Весь день она провела в поле. Земля после дождя была мягкой, податливой, трактор шёл легко, плуг врезался в чернозём, и Паша, сидя за рычагами, почти физически чувствовала, как эта земля дышит, как радуется влаге. Работа вытеснила все мысли, осталось только тело, привычное к вибрации и грохоту, только глаза, следящие за ровной бороздой.
К вечеру она загнала трактор в сарай, заглушила мотор. Тишина навалилась сразу, гулкая, звенящая. Паша вытерла руки ветошью, поправила платок и пошла к колодцу умыться. Ведро, холодная вода, мыло, — просто ополоснула лицо, шею, руки. Посмотрела в мутное зеркальце, висевшее на срубе. Из зеркала глянуло знакомое лицо — скуластое, обветренное, с ранними морщинами у глаз и губ. Глаза светлые, усталые. Паша отвернулась.
В общежитии было шумно. Зинка и ещё две девчонки наряжались: гладили юбки, примеряли кофточки, перешёптывались и хихикали.
— Паш, а Паш! — Зинка подскочила к ней. — Ты идёшь? Вечером же танцы! Лектор обещал прийти! Говорят, гармонист из Заречья приедет, знаменитый!
— Чего я там не видела? — буркнула Паша, снимая сапоги.
— Ну Па-аш! — заныла Зинка. — Ну хоть разок! Посидишь, посмотришь. А то всё работа да работа. Жизнь-то проходит!
— Проходит, — эхом отозвалась Паша. — Ладно. Приду.
Девчонки переглянулись и заулыбались.
Танцевали на лугу за околицей, где земля была плотная, утоптанная. По краям стояли скамейки, в центре горел костёр — для света и тепла, хотя вечер был тёплый. Гармонист лихо растягивал меха, и под его «Барыню» пары кружились в пыли.
Паша пришла, когда уже стемнело. Надела ту же гимнастёрку, подпоясалась, юбку отряхнула. Волосы убрала под платок поплотнее. Села в стороне, на бревно, подальше от костра, чтобы не бросалась в глаза.
Народу собралось много. Бабы в цветастых платках, девчата в ситцевых платьях, редкие мужики — хромые, безрукие, но все при орденах. Кто-то уже выпил самогону, кто-то просто топтался под музыку. Зинка кружилась с каким-то парнем в военной гимнастёрке, смеялась звонко, заливисто.
Паша смотрела и думала: вот она, жизнь. А я сижу, как сыч. И вдруг увидела его.
Алексей Петрович стоял у костра, в том же светлом плаще, накинутом на плечи, и разговаривал с председателем. Потом председатель куда-то ушёл, а он остался, оглядываясь по сторонам. Взгляд его скользнул по танцующим, по скамейкам, по тёмным фигурам в стороне — и остановился на ней.
Паша хотела отвернуться, сделать вид, что не заметила, но было поздно. Он уже шёл к ней, улыбаясь той своей спокойной, тёплой улыбкой.
— Добрый вечер, Павла Ильинична. А я вас искал. Думал, вы не ходите на такие мероприятия.
— Да вот, — она пожала плечами, чувствуя, как горят щёки. — Девчонки затащили. Посидеть, подышать.
— Можно присяду? — спросил он, кивая на бревно рядом.
— Садитесь, — буркнула она и подвинулась.
Он сел, снял кепку, положил на колени. Помолчали. Гармошка играла что-то грустное, протяжное. Ветер доносил запах дыма и речной сырости.
— Хорошо у вас, — сказал он. — Просто. Душевно.
— Чего хорошего? — усмехнулась Паша. — Грязь, пыль, работы полно.
— А по-моему, красота, — он кивнул на небо, усыпанное звёздами, на тёмную громаду леса вдалеке, на отсветы костра на лицах. — В городе такого нет. Там всё спешат, бегут, друг друга не видят. А тут… тут люди настоящие.
— Настоящие, — повторила Паша. — Это да. Тут не притворишься. Все наружу.
Он повернулся к ней, и в свете костра она увидела его глаза — тёмные, внимательные, без насмешки.
— А вы, Павла Ильинична, тоже вся наружу?
Она вздрогнула. Вопрос попал в самую точку.
— Я? — она хмыкнула. — Я простая. Что видите, то и есть.
— Не думаю, — тихо сказал он. — Я вчера смотрел, как вы трактор чинили. Руки в масле, лицо злое, командуете. А глаза… у вас глаза другие, когда вы не командуете. Грустные.
Паша отвернулась, вцепилась пальцами в край бревна. В груди что-то сжалось, защипало. Никто никогда не говорил ей про глаза.
— Бросьте, — сказала она хрипло. — Выдумываете. Какие там глаза. Работать надо, а не глазами хлопать.
— А вы, кроме работы, ничего не видите? — спросил он мягко. — Себя не видите?
— Себя? — она резко обернулась к нему. — Себя я вижу. Трактористку старую, страшную, мужика в юбке. Чего на меня смотреть?
Он не ответил. Только смотрел на неё, и в этом взгляде не было ни жалости, ни брезгливости. Было что-то другое, отчего у неё задрожали руки.
— Павла Ильинична, — начал он, но его перебил голос Зинки:
— Алексей Петрович! А идите танцевать! Девчата просят!
Он обернулся, улыбнулся Зинке, но покачал головой:
— Спасибо, я лучше посижу. Ноги не те.
Зинка обиженно надула губы и убежала. Паша смотрела, как она кружится в толпе, лёгкая, тоненькая, и внутри кольнуло острое, знакомое чувство — зависть. Молодость, красота, всё впереди. А у неё что? Трактор да усталость.
— Хотите, пройдёмся? — предложил Алексей Петрович. — Здесь недалеко, к реке. Там тихо.
Паша колебалась. Идти с ним, ночью, одной? Что люди скажут? А, плевать. Люди всегда скажут.
— Пошли, — решилась она и встала.
Они пошли по тропинке в сторону реки, подальше от костра и музыки. Трава была мокрая, сапоги Паши скоро намокли, но она не замечала. Рядом шёл он, и от этого внутри было странно, тревожно и сладко.
У реки остановились. Вода текла чёрная, блестящая, в ней отражались звёзды. Тишина стояла такая, что слышно было, как где-то далеко лает собака.
— Красиво, — сказал он. — Как в детстве. Я на Волге вырос, тоже любил к воде ходить. Мечтал.
— О чём мечтали? — спросила Паша, не глядя на него.
— О разном. О путешествиях, о науке, о том, как буду людям пользу приносить. — Он усмехнулся. — Наивный был.
— А сейчас? Сейчас о чём мечтаете?
Он помолчал, потом ответил:
— Сейчас? Сейчас, наверное, о простом. О доме, о семье. О том, чтобы было с кем вечером поговорить. Вы вот, Павла Ильинична, о чём мечтаете?
Она долго молчала. Смотрела на воду, на звёзды, на тёмный берег. Потом сказала тихо, почти шёпотом:
— Я, мил человек, разучилась мечтать. Война отучила. Там не до мечтаний — выжить бы. А после войны… работа. Работа и работа. Некогда мечтать.
— А если бы время нашлось? Если бы всё можно было? — настаивал он.
Паша повернулась к нему. В темноте её лица не было видно, только глаза блестели.
— Если бы всё можно? — переспросила она. — Я бы… я бы платье надела. Красивое. Чтобы не сапоги, а туфельки. Чтобы волосы распустить, а не под платок прятать. Чтобы кто-нибудь посмотрел на меня и сказал: «Какая ты, Паша, красивая». Глупо, да?
— Нет, — ответил он тихо. — Не глупо.
Она всхлипнула. И тут же взяла себя в руки, выпрямилась.
— Ладно, — сказала она своим обычным грубоватым голосом. — Засиделась я. Завтра рано вставать. Пойду.
Он не удерживал. Только спросил:
— Можно, я вас провожу?
— Проводите, — разрешила она.
Они пошли обратно, молча. У околицы, где расходились дороги — ему в избу, где он квартировал, ей в общежитие, — он остановился.
— Павла Ильинична, — сказал он. — Спасибо вам за вечер.
— Мне-то за что? — удивилась она.
— За разговор. За то, что вы есть.
Она не нашлась что ответить. Просто кивнула и быстро пошла к крыльцу, почти побежала, чтобы он не увидел, как дрожат губы.
В общежитии было темно и тихо. Девчонки ещё не вернулись с танцев. Паша разделась, легла на койку, уставилась в потолок. Мысли крутились, не давая уснуть. «Платье… туфельки… Какая ты красивая». Глупости какие. Кому она нужна, такая? Но где-то глубоко внутри, в самом уголке души, который она считала давно умершим, затеплилась маленькая, робкая надежда.
За окном светила луна, и в её холодном свете комната казалась призрачной, нереальной. Паша закрыла глаза и вдруг ясно, отчётливо увидела себя в платье — лёгком, летнем, с цветами. Увидела свои волосы, распущенные по плечам, и свои глаза — не усталые, а живые, блестящие.
— Дура ты, Пашка, — шепнула она в темноту. — Старая дура.
Но уснула с улыбкой....
Продолжение следует ...