Утро встретило Пашу мутной головой и непонятной тяжестью в груди. Она лежала на койке, слушала, как за стенкой возятся девчата, и никак не могла заставить себя встать. Вчерашний вечер стоял перед глазами, как картинка из чужой жизни: звёзды над рекой, его голос, её дурацкие слова про платье.
— Ну и дура, — сказала она вслух и села на кровати.
Зинка уже вертелась перед маленьким осколком зеркала, приглаживая волосы.
— Паш, ты чего сама с собой разговариваешь? — спросила она весело. — Влюбилась, что ли?
— Язык прикуси, — огрызнулась Паша, натягивая сапоги. — Работать надо.
— А я вчера видела, как вы с лектором к речке ходили, — пропела Зинка, не оборачиваясь. — Все видели. Тётя Дарья ещё сказала: «Глядите-ка, наша Пашка-то жениха завела».
Паша замерла. Потом медленно поднялась, подошла к Зинке и развернула её за плечо к себе.
— Слушай сюда, — сказала она тихо, но так, что Зинка испуганно захлопала глазами. — Ничего не было. Поговорили про технику. И чтоб я больше сплетен не слышала. Поняла?
— Поняла, — пискнула Зинка.
Паша отпустила её, схватила телогрейку и вышла, хлопнув дверью.
На улице было солнечно, тепло, птицы заливались на все голоса. Паша шла к сараю, где стоял её трактор, и зло пинала камешки. Жениха она завела… Тьфу. Смехота одна. Кому она нужна, жениха заводить. Он человек городской, учёный, а она… Она остановилась, посмотрела на свои руки — чёрные, въевшееся масло уже не отмыть. Вздохнула и полезла в кабину.
Мотор завёлся с пол-оборота — будто тоже чувствовал, что день особенный. Паша вывела трактор в поле и погнала борозду за бороздой, стараясь заглушить мысли. Земля летела из-под плуга, пахло свежестью, где-то жаворонок заливался в вышине. Она работала, как заведённая, не замечая времени.
Солнце поднялось высоко, когда она увидела на краю поля знакомую фигуру. Сердце ёкнуло и ухнуло вниз. Он стоял с сумкой в руке и махал ей.
Паша сбавила обороты, остановилась. Выключила мотор. Тишина ударила по ушам, и в этой тишине она услышала, как гулко бьётся сердце.
— Здравствуйте, Павла Ильинична! — крикнул Алексей Петрович, подходя ближе. — Я вам обед принёс. Тётя Маша, у которой я квартирую, сказала, что вы с утра не ели. А без обеда нельзя.
Он подошёл совсем близко и протянул ей узелок. Паша стояла, как вкопанная, и смотрела на него. Очки блестят на солнце, рубашка свежая, выглаженная, глаза тёплые. А она — вся в пыли, в мазуте, платок съехал набок.
— Чего это вы? — спросила она хрипло. — Я не нищая, у самой поесть есть чем.
— Я знаю, — он улыбнулся. — Но это просто так. От души. Берите, остынет ведь.
Паша взяла узелок, не зная, что сказать. Развязала — там оказались варёные яйца, сало, кусок хлеба и луковица. Всё простое, деревенское, но от того, что он принёс, стало тепло внутри.
— Спасибо, — буркнула она, пряча глаза.
— Присядете? — он кивнул на траву у края поля. — Я пока покурю, если позволите.
— Курите, — разрешила она и вдруг добавила: — А я не курю больше. Вчера последнюю выкурила. Решила бросить.
Он удивлённо поднял бровь, но ничего не сказал. Они сели на траву, он достал папиросу, закурил. Паша молча жевала хлеб с салом, чувствуя себя неловко. Солнце пекло голову, где-то стрекотал кузнечик.
— Павла Ильинична, — начал он после долгого молчания. — Можно вам один вопрос задать?
— Ну задавайте, — она насторожилась.
— Вы замужем были?
Паша поперхнулась хлебом. Закашлялась, покраснела. Потом ответила глухо:
— Была. До войны. Муж на фронте погиб, в сорок первом. Под Москвой.
— Простите, — тихо сказал он. — Я не хотел...
— Ничего, — перебила она. — Давно было. Привыкла.
Она откусила ещё хлеба, прожевала, потом добавила:
— А вы? Женаты?
— Был, — он усмехнулся невесело. — Разошлись. Она городская, театральная. Ей со мной, инженером-агрономом, скучно стало. Уехала с каким-то артистом.
— Дура, — вырвалось у Паши.
Он удивлённо посмотрел на неё, потом рассмеялся — легко, искренне.
— Может быть, — согласился он. — А может, я просто не умел её любить так, как надо. Молодой был, глупый. Всё работа, работа.
— Это вы про работу — как я, — сказала Паша. — Тоже всё работа, а жизнь проходит.
Они помолчали. Где-то вдали загудел другой трактор, дед Степан, видно, тоже выехал.
— А знаете, — вдруг сказал Алексей Петрович, — я ведь вчера, когда вы ушли, долго не мог уснуть. Всё думал про вас.
— Про меня? — она подняла глаза. — Чего про меня думать?
— Думал, какая вы сильная. И какая... одинокая. Это видно, знаете. По глазам видно.
Паша отвернулась, чтобы он не заметил, как дрогнуло лицо.
— Бросьте, — сказала она грубовато. — Никакая я не одинокая. Вон, девчата вокруг, работа. Чего ещё надо?
— Это не то, — покачал он головой. — Работа и девчата — это не семья. Не своё гнездо.
Она молчала, комкая в руках пустой узелок. Потом встала, отряхнула юбку.
— Пойду я. Пахать надо.
Он тоже поднялся, затушил папиросу.
— Павла Ильинична, — окликнул он. — А можно я сегодня вечером к вам зайду? Поговорить? Если не прогоните.
Она обернулась, посмотрела на него долгим взглядом. Солнце светило ему в спину, и вокруг головы сиял золотой ореол.
— Приходите, — сказала она тихо. — В общежитие. После восьми.
И быстро пошла к трактору, чувствуя, как горят щёки и колотится сердце.
***
Вечером в общежитии был переполох. Узнав, что к Паше придёт лектор, девчата переполошились не на шутку.
— Паш, давай я тебе кофту дам! — Зинка вытаскивала из тумбочки единственную свою обновку. — Синюю, красивая!
— Не надо мне твою кофту, — отбивалась Паша.
— А платок? Давай платок поменяем, у меня с цветочками есть!
— Отстаньте, — рыкнула Паша, но без злости.
Она стояла перед зеркалом и смотрела на себя. Гимнастёрка, юбка, сапоги. Лицо обветренное, морщины у глаз. Кожа на руках грубая. Кому она такая нужна? Вырядись хоть в шёлк — всё равно трактористкой останешься.
— А может, не надо ему приходить, — пробормотала она. — Только осрамимся.
Тётка Дарья, которая зашла по каким-то делам, услышала, подбоченилась:
— Ты это брось, Павла. Человек к тебе с душой идёт, а ты нос воротишь. Причешись хоть, что ли.
Паша вздохнула и сдалась. Распустила волосы — они упали на плечи русой волной, длинные, тяжёлые, непривычные. Девчата ахнули.
— Пашка! Да у тебя волосы-то какие! — Зинка всплеснула руками. — Красотища! Ты чего их всё время под платком прячешь?
Паша смущённо смотрела на себя в зеркало. И правда, волосы были хороши — густые, с золотистым отливом. Она и забыла про них. Всё платок, платок, чтоб не лезли в глаза, чтоб не мешали.
— Дай-ка я тебе косы заплету, — тётка Дарья ловко взялась за дело. — Будешь как картинка.
Через полчаса Паша стояла перед зеркалом преображённая. Волосы уложены в тяжёлую косу, перевитую ленточкой. На щеках румянец от волнения. Гимнастёрка застёгнута на все пуговицы, но на ней, ладно сидящая, вдруг показалась не такой уж безнадёжной.
— Ну чего, — сказала Паша хрипло. — Похожа на человека?
— Красивая ты, Паш, — серьёзно сказала Зинка. — Честное слово.
В дверь постучали ровно в восемь. Девчата хихикнули и вылетели в коридор, оставив Пашу одну. Она подошла к двери, помедлила, открыла.
На пороге стоял Алексей Петрович. При галстуке, в свежей рубашке, с полевыми цветами в руке — простыми ромашками, какие растут у дороги.
— Это вам, — сказал он и протянул букет.
Паша взяла цветы, уткнулась в них носом, пряча глаза. Пахло летом, травой, чем-то далёким и забытым.
— Проходите, — сказала она и отступила в сторону.
Он вошёл, оглядел скромную комнату: четыре койки, тумбочки, выцветшие занавески на окне, портрет Сталина на стене. Паша суетливо поставила ромашки в кружку с водой, пригладила косу.
— Садитесь, — кивнула она на табуретку. — Чай будете? У нас самовар в коридоре, девчата согрели.
— С удовольствием.
Она вышла, вернулась с двумя кружками. Придвинула сахарницу — редкий по тем временам сахар кусковой, припасённый по великим праздникам.
— Угощайтесь.
Он взял кружку, отхлебнул. Молчали. Тишина была напряжённая, но какая-то уютная, домашняя. За окном смеркалось, в комнате зажгли керосиновую лампу, и её мягкий свет делал всё вокруг тёплым, нерезким.
— Хорошо у вас, — сказал он. — По-простому. По-человечески.
— Живём как все, — пожала плечами Паша.
— Павла Ильинична, — он поставил кружку. — Я зачем пришёл. Я послезавтра уезжаю. В другой район, дальше. Работа у меня такая — ездить, лекции читать.
У неё внутри всё оборвалось. Уезжает. Ну конечно. Чего она ждала? Что останется здесь, с ней, с трактористкой ?
— Дело хорошее, — сказала она ровно. — Работа есть работа.
— Я не про то, — он подался вперёд. — Я хотел сказать… Я не хочу уезжать, не сказав вам. Вы мне очень… Вы мне стали дороги, Павла Ильинична. За эти дни.
Она подняла на него глаза. В них был страх, надежда и неверие.
— Чего? — переспросила она глухо.
— Вы слышали, — он улыбнулся. — Я понимаю, как это глупо звучит. Мы знакомы всего ничего. Но я такого человека, как вы, никогда не встречал. Сильная, честная, настоящая. И красивая.
— Красивая? — усмехнулась она горько. — Вы на меня посмотрите. Руки как грабли, рожа кирпичом. Какая я красивая?
— А я не про руки, — сказал он тихо. — Я про душу. Она у вас красивая. Я это вижу.
Паша закрыла лицо руками. Плечи её задрожали. Она не плакала — давно разучилась, но тело сотрясала крупная дрожь.
— Господи, — выдохнула она сквозь пальцы. — За что вы так со мной? Зачем вы это говорите?
Он встал, подошёл, осторожно тронул её за плечо.
— Паша... Можно я буду называть вас Паша?
Она кивнула, не поднимая головы.
— Паша, посмотрите на меня.
Она убрала руки. Лицо её было мокрым от слёз, которых она не замечала.
— Я не шучу, — сказал он серьёзно. — Я не вру. Я приеду сюда снова. Через месяц, когда закончу объезд. И если вы позволите... мы будем встречаться. Как люди. Как все.
— Кому я такая нужна? — прошептала она.
— Мне, — ответил он просто.
Они сидели в тишине, и керосиновая лампа мигала, и где-то за стеной смеялись девчата. А Паша впервые за много лет чувствовала себя не трактористкой, не «мужиком в юбке», не рабочей лошадью. Она чувствовала себя женщиной. Слабой, испуганной, счастливой.
— Я буду ждать, — сказала она наконец. — Буду ждать, Алексей Петрович.
— Лёша, — поправил он. — Просто Лёша.
— Лёша, — повторила она.
За окном совсем стемнело, и в темноте загорались звёзды — те же самые, что вчера светили им у реки. Только теперь Паша смотрела на них другими глазами.
Они проговорили до полуночи. Обо всём и ни о чём. О детстве, о войне, о книгах, о том, как пахнет земля после дождя. А когда он ушёл, Паша долго сидела на койке, обняв колени, и улыбалась в темноту.
Зинка, вернувшаяся с танцев, застала её в этом положении.
— Паш, ты чего? — удивилась она. — Не спишь?
— Зин, — сказала Паша тихо. — А я, кажется, живая ещё.
— Чего?
— Ничего. Спи давай.
Зинка пожала плечами и юркнула под одеяло. А Паша ещё долго сидела, смотрела в окно на звёзды и думала о том, что жизнь, оказывается, не кончена. Что она только начинается — в сорок лет, с мозолистыми руками и сединой в волосах, но начинается. И от этой мысли было тепло и страшно, как перед прыжком в холодную воду.
Продолжение следует ...