Предыдущая часть:
Максим тихо, едва слышно рассмеялся, но смех тут же перешёл в приступ сухого, надсадного кашля. Пришлось сделать несколько глубоких вдохов, чтобы успокоиться.
— Гипс, Саша, нужен не всегда, — ответил он, когда кашель отпустил. — Иногда ведь ломаются не кости, а что-то другое внутри. Понимаешь, бывает, что моторчик, который сердцем называется, начинает барахлить. Но врачи здесь хорошие, обещают починить. Так ты говоришь, маму свою ждёшь?
— Ага, — кивнул Саша. — Она сказала сидеть смирно и не высовываться, но мне тоже очень скучно стало одному, вот я и пошёл исследовать.
— Ого, значит, ты исследователь, — улыбнулся Максим. — И как же ты ко мне пробрался? Там ведь наверняка пост с медсестрой есть. Настоящий шпион, прямо Джеймс Бонд в детстве.
— А я секрет знаю волшебный, — гордо заявил Саша, сияя глазами. — У меня считалочка есть. Мама сказала, что она всегда самый правильный путь показывает, если нужно что-то выбрать. Хотите, расскажу?
— Хм, — Максим чуть заметно улыбнулся. — С удовольствием послушаю. Давно я уже никаких стихов не слышал, тем более от такого серьёзного человека.
Он прикрыл глаза, расслабляясь. Присутствие этого непосредственного, живого ребёнка странным образом успокаивало его, отвлекало от постоянной боли и тревоги, которые поселились в груди последние месяцы.
Саша встал со стула, принял торжественную позу, заложив руки за спину, и начал громко, с выражением, нараспев декламировать:
— Туча по небу плывёт,
Листик по ветру несёт.
Кто остался — тот водит,
Кто ушёл — тот уходит.
А под дождиком шуршать,
Вместе с ветром убегать,
И по лужам, и по крыше,
Тише, мыши, кот на крыше!
Листик кружится, летит,
Где любовь — там не болит.
Последние слова стихотворения прозвучали в палате, и в ту же секунду что-то изменилось. Максим резко открыл глаза. Его лицо, и без того бледное, стало пепельно-серым, почти белым. Дыхание перехватило, будто его ударили под дых тяжёлым грузом. Он попытался приподняться на локтях, но руки предательски задрожали и не выдержали веса тела. Монитор у кровати запищал чаще и тревожнее.
— Что? — выдохнул он хриплым, срывающимся шёпотом. Глаза Максима лихорадочно блестели, уставившись на ребёнка с каким-то безумным, пронзительным выражением. — Что ты сейчас сказал? Как звучит последняя строчка? Повтори её, пожалуйста, повтори!
Саша немного испугался такой резкой, пугающей перемены, но всё же послушно повторил, стараясь не сбиться:
— Листик кружится, летит, где любовь — там не болит. А когда я в коридоре считался, я немножко по-другому сказал: «Кто остался, тот водит». Мама говорила, что концовка зависит от настроения. Вам плохо, да? Вы побледнели очень.
— Откуда? — голос Максима сорвался на сиплый, едва слышный шёпот. Он с трудом набирал воздух в лёгкие. — Откуда ты знаешь эту считалочку? Кто тебя научил этим словам? Кто твоя мама, как её зовут?
— Мама? Маша, — растерянно ответил Саша, начиная пятиться к двери, чувствуя неладное. — Мария Владимировна. Она сама эту считалочку придумала, когда ещё в институте училась, говорит.
Этот простой ответ поразил Максима до самого нутра. Его грудь судорожно вздымалась, дыхание стало прерывистым и тяжёлым. Дрожащей рукой, в которую был воткнут катетер, он протянул её в сторону малыша, будто пытаясь удержать его. В глазах мужчины стояли крупные слёзы — слёзы абсолютного, невероятного шока и какого-то невыносимого осознания, которое отказывался принимать мозг.
— Позови врача, — прошептал он одними губами, и после этих слов рука его безвольно упала на простыню. Голова запрокинулась, глаза закатились, и он потерял сознание.
Монитор у кровати зашёлся пронзительным, режущим слух писком, сигнализируя об опасности.
— Дядя Максим! — закричал Саша в ужасе, понимая, что случилось что-то страшное. Он бросился к двери, распахнул её настежь и выскочил в коридор, громко, на весь этаж, закричал что есть мочи: — Помогите! Помогите скорее! Дяде Максиму плохо! Он умирает!
Буквально через несколько секунд по коридору, громко цокая каблуками по линолеуму, бежали дежурные медсёстры. За ними, на ходу поправляя халат и доставая фонендоскоп из кармана, спешил врач платного отделения Арсений Андреевич — молодой, но уже зарекомендовавший себя как строгий и педантичный специалист.
— Что здесь происходит? — бросил он на бегу. — Кто пустил ребёнка в VIP-зону? Немедленно уберите его отсюда!
Он вбежал в палату, где над кроватью Максима уже суетились сёстры, подключая кислород и готовя шприцы. Саша остался стоять в коридоре, прислонившись к стене и размазывая по щекам слёзы испуга, глядя на захлопнувшуюся перед самым носом дверь, за которой решалась сейчас чья-то жизнь.
В то же самое время из другого конца коридора, бросив на пол швабру и опрокинув ведро с водой, бежала Мария. Услышав отчаянные крики сына, она неслась так быстро, как только позволяли ноги, не чувствуя под собой пола от ужаса.
— Саша! Сашенька, родной мой, что случилось? — выдохнула она, подлетая к нему и падая на колени прямо на холодный линолеум. Дрожащими руками она судорожно ощупывала его голову, плечи, руки, проверяя, не поранился ли он. — Ты цел? Ничего не болит? Почему ты здесь оказался, я же просила тебя сидеть в сестринской!
— Мам, я ничего плохого не делал, честно-честно, — всхлипывал Саша, пряча заплаканное лицо у неё на груди и вздрагивая всем телом. — Я просто считалочку рассказал дяде Максиму, а он вдруг побледнел весь и сознание потерял. Я испугался очень, поэтому закричал.
Из палаты в этот момент вышел Арсений Андреевич и устало вытер тыльной стороной ладони выступивший на лбу пот.
— Пациента удалось стабилизировать, — сообщил он подошедшим медсёстрам. — Но ситуация была, скажем так, из ряда вон выходящей.
Увидев Марию в простеньком синем халате санитарки, которая стояла на коленях посреди коридора с ребёнком, врач направился прямо к ней. Его взгляд был тяжёлым, уничтожающим.
— Мария Владимировна, — начал он ледяным тоном, и голос его гулким эхом разнёсся по пустому коридору, — вы вообще отдаёте себе отчёт в том, что сейчас здесь произошло? Вы понимаете степень своей ответственности?
Мария медленно поднялась с колен, по-прежнему прижимая к себе трясущегося сына, и виновато опустила голову.
— Простите меня, пожалуйста, Арсений Андреевич, — пролепетала она дрожащим голосом. — Я сама до сих пор не понимаю, как так могло получиться. Я ведь оставила его в сестринской, строго-настрого наказала не выходить.
— Ваш ребёнок, — врач сделал многозначительную паузу, — беспрепятственно проник в палату к пациенту с тяжелейшим послеоперационным диагнозом, причём в платное VIP-отделение, куда вам, санитаркам, вообще вход воспрещён. Вы в курсе, что Максим Сергеевич — человек далеко не простой? Он оплачивает своё лечение по высшему разряду и требует абсолютного покоя и изоляции. А ваш сын устроил ему такой эмоциональный стресс, что мы едва избежали полной остановки сердца. Если бы я замешкался хоть на минуту, последствия могли быть фатальными.
Мария густо покраснела, чувствуя, как краска стыда заливает не только лицо, но и шею. Страх за работу, отчаяние и стыд смешались в тугой, болезненный комок, который перекрывал дыхание.
— Я ещё раз приношу свои глубочайшие извинения, — с трудом выдавила она из себя. — Я понятия не имею, как Саша сюда попал. Я ведь вообще на другом этаже работала, в дальнем корпусе, просто не уследила за ним.
— Ваши извинения, Мария Владимировна, к делу не пришьёшь, — продолжал бушевать доктор, не собираясь смягчаться. — Если пациент после случившегося подаст жалобу, вас уволят по статье в тот же день, можете не сомневаться. Мало того, могут ещё и крупный штраф назначить, и меня, между прочим, по головке за такой инцидент тоже не погладят. Вы хоть поинтересовались, что именно ваш сын такое сказал этому мужчине, что тот в обморок рухнул как подкошенный?
— Я ничего плохого ему не говорил, — вдруг подал голос Саша, обиженно шмыгая носом и выглядывая из-за мамы. В его глазах блестели слёзы, но голос звучал твёрдо и уверенно. — Он сам спросил меня про считалочку. Я просто рассказал ему мамину считалочку про тучу, листик и всё такое. Меня никто не учил плохим словам.
Врач раздражённо закатил глаза к потолку и тяжело вздохнул.
— Считалочки, — передразнил он. — Детский сад какой-то устроили из серьёзного лечебного учреждения. Мария Владимировна, немедленно заберите своего ребёнка и чтобы духу вашего больше не было в этом крыле. И молитесь, чтобы Максим Сергеевич, когда окончательно придёт в себя и примет успокоительное, не вспомнил этот инцидент и не написал жалобу. А теперь марш отсюда, и чтоб я вас здесь больше не видел.
— Хорошо, Арсений Андреевич, мы уже уходим. Простите нас, пожалуйста, ещё раз, — пробормотала Маша, сгорая от стыда и унижения.
Она схватила сына за руку и быстро, почти бегом, потащила его прочь из этого злополучного персикового коридора, пока врач не передумал и не наговорил ещё больше неприятных вещей. Сердце её колотилось где-то в горле, в глазах двоилось от перенапряжения и выплеска адреналина.
«Считалочка, — лихорадочно думала она, почти волоча за собой Сашу по длинному коридору. — Та самая считалочка, которую я придумала пятнадцать лет назад, будучи влюблённой студенткой. Но как этот богатый пациент из платной палаты мог так странно отреагировать на обычный детский стишок? Почему он потерял сознание от нескольких строчек? Это же какое-то безумие».
Она влетела в сестринскую. На диванчике сидела старшая медсестра Елена Семёновна — полная, добродушная женщина лет пятидесяти. Она всегда относилась к Маше с особой материнской теплотой и пониманием. Увидев их, она всплеснула руками и отложила в сторону толстый журнал учёта.
— Батюшки-светы, что за сыр-бор вы тут развели? — всполошилась она, вставая с места. — Маш, на тебе лица нет, ты сама не своя. А мальчишка-то чего ревёт в голос? Что стряслось-то?
— Меня уволят, Елена Семёновна, — бессильно выдохнула Маша и опустилась на стул, закрывая лицо ладонями. — Сашка сбежал в платное отделение, зашёл в седьмую палату, а там пациенту внезапно плохо стало. Арсений Андреевич сейчас такое устроил, такое наговорил…
— К Максиму, что ли, в седьмую палату? — нахмурилась старшая медсестра, а потом понимающе покачала головой. — Ох, Машка, не повезло тебе, так не повезло. Он же там после сложнейшей операции на сердце лежит — кардиохирургия высшего уровня. Мужик, говорят, неплохой вроде, но нервный до крайности, на взводе постоянно. Никого к себе не пускает толком — ни родственников, ни друзей, вообще никого. Только жене его, молоденькой пигалице накрашенной, прости господи, разрешено приходить, да и та редко появляется.
С этими словами Елена Семёновна подошла к старому шкафчику, достала оттуда любимую Сашину кружку с нарисованными зайчиками и налила в неё тёплого ромашкового чая из заварочного чайника.
— На-ка, выпей, богатырь мой, — ласково сказала она, протягивая кружку мальчику. — И не реви, слышишь? Никто твою маму увольнять не будет. Я за неё перед Иваном Ильичом словечко замолвлю, если что. Мы тут все свои, разберёмся.
— Я правда его не пугал, тёть Лен, — шмыгнул носом Саша, с благодарностью обхватывая тёплую кружку обеими руками. — Он сначала улыбался, вообще-то, разговаривал со мной нормально, а потом я просто стишок рассказал, и он как-то сломался весь.
— Какой ещё стишок? — удивилась медсестра, присаживаясь рядом.
— Да тот самый, про тучи и листик, — тихо произнесла Маша, глядя в одну точку невидящим взглядом. — Моя старая считалочка, я ещё в институте её придумала.
— И что? От такого-то пустяка, от детского стишка, взрослый мужик сознания лишился? — Елена Семёновна задумчиво потёрла пальцами подбородок, размышляя о чём-то своём. — Странные дела, однако, творятся в нашей больнице. Ладно, Маш, не бери в голову раньше времени. Иди бери швабру, домывай свой участок по-быстрому и дуй домой, от греха подальше. А Сашунька пока у меня тут с печеньем посидит, ни на шаг его не отпущу, присмотрю, как за родным.
Мария с благодарностью посмотрела на неё, чувствуя, как от этих простых слов немного отпускает внутреннее напряжение.
— Спасибо вам огромное, Елена Семёновна, — искренне произнесла она. — Вы меня всегда выручаете, спасибо.
Она вышла в коридор с ведром и шваброй, но мысли её были сейчас далеко отсюда. Механически водя тряпкой по блестящему линолеуму, она снова и снова прокручивала в голове случившееся.
«Кто же ты такой, Максим из седьмой палаты? — думала она, почти не замечая, как хлорка разъедает кожу на руках. — И почему моя считалочка, мои старые, наивные стихи, произвели на тебя такое странное, пугающее впечатление? Неужели это просто совпадение? Или здесь есть какая-то тайна?»
Время на смене тянулось невыносимо медленно, словно резиновое, несмотря на то что Маша работала почти без передышки, стараясь заглушить тревожные мысли физической усталостью. Наконец она тяжело вздохнула и, выжав тяжёлую, пропитанную водой тряпку, от которой нестерпимо, до рези в глазах, несло хлоркой, прислонилась спиной к стене. Всё тело ныло после того, как она почти на коленях оттирала длинный больничный коридор от въевшейся грязи.
— Ничего, ещё немного, и смена закончится, — прошептала она самой себе, опираясь на черенок швабры и позволяя себе минутку отдыха.
Каждое движение теперь отдавалось тупой, ноющей болью в затекших мышцах, но моральная усталость давила на плечи куда сильнее физической. Мысли о деньгах снова полезли в голову, как назойливые мухи. Катастрофически низкой зарплаты едва хватало до середины месяца, и она таяла на глазах, стоило только получить её на руки. Коммунальные платежи, продукты, школьные принадлежности для Саши и этот бесконечный, вытягивающий все жилы ежемесячный платёж по ипотеке за крошечную двушку на окраине.
— А может, плюнуть на всё и бросить эту каторгу? — с отчаянием подумала Мария, разглядывая свои покрасневшие, огрубевшие от воды и химии руки, покрытые мелкими трещинками. — Пойти на курсы, выучиться на парикмахера или визажиста. Девчонки в салонах красоты вон сколько зарабатывают, в тепле сидят, шампунями приятно пахнут, а не этой больничной карболкой. А так я просто загоняю себя в могилу этой бесконечной работой.
Но любые, даже самые радужные мечты разбивались о суровую, как гранит, реальность. Чтобы учиться, нужны были немалые деньги, которых у неё не было и быть не могло при такой жизни.
Единственным, самым ярким и тёплым светом в её беспросветном существовании оставался сын — Сашка, который совсем недавно пошёл в первый класс, невероятно смышлёный и жизнерадостный мальчишка. Он умудрялся даже в самой мрачной, безнадёжной ситуации найти повод для искренней улыбки. Несмотря на свои семь лет, он уже пытался быть настоящим мужчиной в доме: сам мыл за собой посуду, старательно, хоть и не всегда ровно, заправлял постель, подметал пол — лишь бы мама лишний раз могла присесть и отдохнуть хоть пять минут.
Но стоило им переступить порог родной квартиры, как этот хрупкий, выстраданный мирок начинал рушиться под тяжестью вечных упрёков и недовольства.
— Опять притащили на обуви с улицы всякую заразу и грязь, — звучал в голове голос матери, Надежды Петровны, словно заезженная, надтреснутая пластинка. — Маш, ты вообще за ребёнком своим следишь или тебе всё равно? У него куртка нараспашку, ветер в спину. Хочешь, чтобы он слёг с пневмонией и лежал при смерти? Ну конечно, тебе же всё равно на моё больное сердце, ты же у нас эгоистка.
— Мам, да мы просто от остановки шли быстро, Саше жарко стало, он и расстегнулся, — устало оправдывалась она в который раз, понимая бесполезность этих объяснений.
— Жарко, надо же, понимаешь! — не унималась мать. — Таскать ребёнка по холоду и в этот ваш рассадник инфекций — это вообще, по-твоему, нормально? Я тебя сто раз просила: оставь его со мной, если так припёрло на работу. Да, мне тяжело с ним, да, у меня давление скачет, но я бы как-нибудь потерпела, не развалилась бы, в конце концов. Нет, ты даже работу себе нормальную найти не смогла за столько лет. А я сколько тебе говорила — бросай этот свой институт ради этого твоего… проходимца. И что теперь имеем? Ни образования, ни мужа, ни денег, одна головная боль на мою голову.
Горячая, солёная слеза скатилась по щеке Маши и упала прямо в ведро с мутной водой, растворилась без следа.
«Проходимец, — мысленно повторила она. — Мама всегда называла его так, а ведь я любила его больше жизни».
Продолжение :