Предыдущая часть:
Перед глазами с пугающей, почти болезненной ясностью всплыл тот самый день, перевернувший всю её жизнь. Восемь долгих лет назад. Роскошная, залитая ярким солнцем квартира в самом центре города. Панорамные окна во всю стену, дорогая кожаная мебель, запах кофе и цветов. И Дмитрий — невероятно успешный, ослепительно красивый бизнесмен, который ворвался в жизнь скромной студентки медакадемии, как внезапный ураган, сметающий всё на своём пути. Их роман был похож на красивый фильм: страстный, головокружительный, с охапками роз, дорогими ресторанами и бесконечными клятвами в вечной любви. А потом в один далеко не прекрасный день всё рухнуло в одночасье.
— Дима, — Маша стояла посреди его огромной гостиной, судорожно прижимая к груди медицинское заключение. Руки её мелко дрожали, отчего тонкая бумага тихо шелестела. — Врачи только что сказали: у меня тяжёлая угроза прерывания беременности. Сильный тонус матки. Мне нужно срочно ложиться на сохранение, возможно, на несколько месяцев, иначе мы потеряем ребёнка.
Дмитрий, стоявший у стеклянного стола со стаканом апельсинового сока, медленно, как в замедленной съёмке, повернулся к ней. В его глазах, всегда таких тёплых и ласковых, сейчас плескался арктический холод и полное безразличие.
— Ребёнка? — переспросил он ледяным тоном. — Маш, мы с тобой, кажется, взрослые, состоявшиеся люди. Какой, к чёрту, ребёнок? Мы об этом не договаривались.
— Наш ребёнок, Дима, — с трудом выговорила она, чувствуя, как подкатывает к горлу тошнота от страха и отчаяния. — Я уже на втором месяце. Мне придётся взять академический отпуск, бросить учёбу, но ради нашего малыша я готова на всё.
Дмитрий со злым стуком поставил стакан на стойку и быстрым, решительным шагом подошёл к ней почти вплотную. В его движениях не было ни грамма былой нежности, только холодная решимость.
— Послушай меня очень внимательно, — произнёс он, чеканя каждое слово. — Я не планировал создавать семью. Мне всего тридцать два, у меня бизнес идёт в гору, и я живу именно так, как хочу. Я категорически не готов к пелёнкам, бессонным ночам, крикам и вечно недовольной жене, которая будет сидеть дома и требовать внимания. Я тебе с самого начала говорил: серьёзные отношения сейчас не входят в мои планы.
— Но ты ещё говорил, что любишь меня, — задыхаясь от слёз, прошептала Маша, не веря своим ушам. — Это же наш малыш, частичка нас обоих.
— Я говорил то, что ты хотела слышать, — жёстко, без тени раскаяния или сожаления отрезал он. — В определённый момент, понимаешь? Я не буду тебя заставлять избавляться от этого ребёнка — это твоё тело, твой выбор. Но и участвовать в этом, извини, не намерен.
Он развернулся, подошёл к вмонтированному в стену сейфу, быстро набрал код и достал оттуда плотный, увесистый бумажный конверт. Не глядя, бросил его на журнальный столик перед рыдающей Машей.
— Здесь приличная сумма, — холодно произнёс он. — Этого с лихвой хватит, чтобы ты ни в чём не нуждалась во время беременности, оплатила себе хорошую палату в частной клинике или, наоборот, решила эту проблему кардинально иначе. Называй это как хочешь — моральная компенсация, отступные, помощь. Бери и давай расстанемся цивилизованно, без скандалов и взаимных претензий. Я завтра утром улетаю в Лондон на неопределённый срок, так что даже не пытайся меня искать.
Мария смотрела на этот конверт, и мир вокруг неё рушился, рассыпаясь на мелкие осколки, которые уже никогда не собрать воедино.
Маша помнила тот день так отчётливо, будто это случилось вчера. Она выбежала из той роскошной квартиры, задыхаясь от разрывающей грудь боли. Слёзы застилали глаза, не давая разглядеть дорогу. Этот поступок Дмитрия перечеркнул всё, что было до этого, сломал её, превратил в тень самой себя. Весь декретный отпуск она прожила как в тягучем, безысходном тумане: бесконечные недели на сохранении с тяжелейшей беременностью, потеря учёбы, которую уже не восстановить, и это грызущее чувство предательства от самого близкого человека. Первые годы жизни Саши Маша существовала словно на автопилоте, опустошённая до дна, выживая только на инстинктах материнства, которые оказались сильнее любого отчаяния. Но постепенно прагматичность взяла верх над эмоциями, заставив думать о будущем. Те самые откупные, которые Дмитрий бросил на стол, словно подачку, она не потратила на себя — ни на новую одежду, ни на развлечения. Вместо этого Маша внесла их как первоначальный взнос за крошечную квартирку на окраине, чтобы у неё и сына была своя крыша над головой, пусть и в бетонной коробке многоэтажки, но своя.
— Соколова, ты там уснула, что ли? — раздался громкий голос старшей медсестры, вырывая Марию из омута тяжёлых воспоминаний. Елена Семёновна стояла в дверях подсобки, уперев руки в бока. — Смена уже закончилась, милая. Забирай своего бойца, а то он мне тут уже все уши прожужжал этими своими стихами про тучи. Такой артист растёт!
— Иду, Елена Семёновна, уже бегу, — отозвалась Маша, торопливо подхватывая ведро и закатывая тележку в подсобку.
В это же самое время в седьмой палате стояла оглушающая тишина, которую нарушал лишь мерный, ритмичный писк кардиомонитора. Мужчина на кровати медленно, с трудом разлепил веки. Резкий свет больничных ламп неприятно резанул по глазам, заставив зажмуриться. Во рту пересохло так, словно он нажевался песка, и каждый глоток давался с усилием. Кризис, вызванный резким падением давления, миновал, оставив после себя только опустошение и слабость. Он лежал, уставившись в белоснежный потолок, и в голове набатом, разрывая сознание, бились слова детской считалочки, которую произнёс этот странный мальчишка. Дмитрий попытался приподнять руку, чтобы дотянуться до кнопки вызова, но сил не было совершенно. Опухоль, которую удалили несколько дней назад, выпила из него все жизненные соки, и теперь оставалось только мучительно ждать результаты гистологии: жить или умереть, рак или нет. Но сейчас, в эту минуту, его волновало вовсе не это. Мужчина шевелил пересохшими губами, беззвучно повторяя строчки, и из его глаз, всегда холодных и расчётливых, вдруг покатились крупные, горячие слёзы.
Эту считалочку не мог знать в этом мире никто, кроме одного-единственного человека. Он сам придумал её восемь лет назад. Тогда, будучи совсем другим человеком — молодым, влюблённым и беспечным, — он смеялся под проливным осенним дождём в городском парке. Они бежали вдвоём, прячась под одним пиджаком, накинутым на головы, и он, дурачась и пытаясь успокоить девушку, которая вздрагивала от каждого раската грома, на ходу сочинил этот нелепый, трогательный стишок. Девушку с огромными испуганными глазами, в которых отражались вспышки молний, звали Маша. Мама Маша. Мария Владимировна, как назвал её мальчик. Дмитрий закрыл лицо дрожащими, обессиленными руками. «Боже мой, что же я наделал?» — прошептал он, чувствуя, как внутри всё переворачивается от чудовищной догадки.
Головоломка в его голове сложилась с пугающей, неумолимой ясностью. Этот мальчишка Саша, семи лет от роду, общительный, светлый ребёнок, который ворвался в его палату как солнечный зайчик, — это же его сын. Его и Машин сын. Дмитрий Волков — да, Максим Сергеевич было лишь вымышленным именем, фальшивкой, легендой, созданной для того, чтобы скрыть своё пребывание в этой клинике от зарубежных партнёров. На кону стояла многомиллионная сделка по слиянию компаний, и если бы акулы бизнеса пронюхали, что генеральный директор лежит после операции и ждёт приговора онкологов, они бы разорвали контракт в тот же день, решив, что он не жилец. Поэтому здесь он прятался под чужим именем, щедро оплатив молчание персонала. А теперь все эти контракты, миллионы, статусы казались ему такими мелкими, грязными и ничтожными по сравнению с тем, что он только что осознал. Перед глазами всплыл тот день, когда он бросил на стол конверт с деньгами, и полные слёз, отчаянные глаза Маши, умоляющей его остаться. Но он тогда променял свою единственную настоящую любовь и родного сына на призрачную свободу и бизнес. И вот к чему эта свобода привела: к одиночной палате, выдуманному имени и липкому страху смерти, от которого не спасают никакие миллионы. «Мне нужно её увидеть, — пульсировала мысль. — Я должен ей всё сказать, попросить прощения». Дмитрий снова попытался дотянуться до кнопки вызова медсестры, но в этот момент дверь палаты тихонько, почти беззвучно приоткрылась.
— Мам, ну честное слово, он прямо как мел побледнел, когда я стишок рассказал! — Саша шёл вприпрыжку рядом с матерью по весенней, покрытой огромными лужами улице. Холодный ветер трепал его расстёгнутый шарф, раздувая концы в разные стороны.
— Саш, застегнись немедленно, простудишься ведь насквозь, — машинально поправила Маша куртку сына, завязывая шарф потуже, и поморщилась от того, как гудят натруженные за смену ноги.
— Мам, ты меня совсем не слушаешь? — не унимался мальчик, заглядывая ей в лицо. — Дядя Максим спросил, откуда я знаю эту считалочку. А когда я сказал, что это ты придумала, он глаза закатил и так страшно задышал, а потом аппарат пищать начал! Я испугался, думал — всё, он умирает.
Маша тяжело вздохнула и крепче сжала ладошку сына в своей руке, чувствуя, как от его слов по спине пробегает неприятный холодок.
— Сашунь, ну сколько раз тебе говорить: у тебя слишком бурная фантазия, — устало произнесла она, стараясь, чтобы голос звучал убедительно. — Люди в больнице лежат после тяжёлых операций, им от любого резкого звука или движения может стать плохо. Это просто совпадение, понимаешь? Сердце могло дать сбой от тысячи причин. И потом, я же строго-настрого запретила тебе бродить по чужим палатам! Меня сегодня из-за тебя чуть не уволили, между прочим.
— Ну он правда хороший, — упрямо возразил Саша, шмыгая носом. — Он со мной как со взрослым разговаривал, не сюсюкался. Мам, а может, мы завтра к нему зайдём? Ну пожалуйста, надо же узнать, как он там, жив ли?
— Завтра у нас выходной, и мы никуда не пойдём, — отрезала Маша жёстче, чем следовало, чувствуя, как внутри поднимается необъяснимая, липкая тревога. — Дядя Максим, скорее всего, скоро выпишется, если ему лучше. Забудь о нём, слышишь?
Она и сама не могла поверить в то, что говорил сын. Эту считалочку, сочинённую в минуты счастья, она никому никогда не рассказывала, похоронив её в глубинах памяти вместе с образом Дмитрия. Наверное, Саша просто что-то напутал, перепутал слова. А может, пациент отреагировал на что-то совсем другое, на боль или на лекарства. Маша была слишком вымотана сегодня, чтобы искать в этом какой-то скрытый, мистический смысл. Сейчас ей нужно было только одно: добраться до дома и выдержать очередную порцию материнских упрёков, которая ждала их неизбежно, как приход ночи.
Тем временем в седьмой палате резко запахло дорогим, терпким женским парфюмом, который мгновенно перебил стерильный больничный запах. На пороге, эффектно подавшись вперёд, стояла Ольга — высокая, ухоженная брюнетка в дизайнерском пальто и на шпильках, от которых на полу оставались мелкие следы. Она была нынешней женой Дмитрия, правильной, статусной женщиной, которую он выбрал после Маши — идеальная спутница для выхода в свет, но с которой невозможно было просто помолчать, глядя в окно.
— Дима, котик! — театрально всплеснула она руками и, быстро цокая каблуками, подошла к кровати. Наклонившись, она чмокнула его в бледную щёку, старательно не касаясь губ. — Ну как ты тут, мой бедненький? Я так переживала, так переживала, просто места себе не находила.
Дмитрий смотрел на неё, и его мутило. Не от послеоперационной слабости, а от её насквозь фальшивого, приторного тона, от этого деланного сочувствия.
— Привет, — сухо ответил он, отдёргивая руку, которую она попыталась взять в свои холёные ладони. — Зачем пришла? Врачи прописали мне полный покой и никаких посетителей.
— Дима, ну как же так? — Ольга картинно надула губки, но в глазах мелькнул стальной холодок. — Я же твоя жена, между прочим. Кто о тебе позаботится, если не я? Кто поддержит в трудную минуту?
Она поправила идеальную укладку и бросила быстрый взгляд на дверь, словно ожидая кого-то.
— К тому же я пришла не одна, — добавила она, понижая голос. — Геннадий Валентинович, заходите, не стесняйтесь.
Дверь приоткрылась шире, и в палату скользнул щуплый, лысеющий мужчина в безупречном костюме, нервно сжимавший в руках пухлый кожаный портфель. Он замер у двери, переминаясь с ноги на ногу.
Дмитрий нахмурился, чувствуя, как внутри закипает глухая, тяжёлая ярость.
— Это ещё кто? — спросил он, сверля жену взглядом. — И что всё это значит?
— Димочка, милый, только не волнуйся, пожалуйста, — заворковала Ольга, присаживаясь на край кровати. Голос её стал вкрадчивым, мягким, но в глубине глаз зажёгся алчный, хищный блеск. — Это мой доверенный нотариус, Геннадий Валентинович. Понимаешь, врачи говорят, что результаты гистологии могут быть, ну, не самыми радужными. А у нас на носу такая сделка, от которой зависит будущее компании. И твои активы… они же в случае непредвиденных обстоятельств могут быть заморожены на месяцы, пока наследники вступят в права. Просто нужно перестраховаться.
— В случае моей смерти, ты хочешь сказать? — усмехнулся Дмитрий, не сводя с неё тяжёлого взгляда.
— Ну зачем ты так грубо, — Ольга картинно прижала руки к груди, изображая обиду. — Просто нужно предусмотреть всё. Геннадий Валентинович подготовил генеральную доверенность на все случаи жизни: на счета, на акции компании, на недвижимость и дарственную на загородный дом. Если ты подпишешь это сейчас, я смогу полноценно управлять бизнесом, пока ты будешь восстанавливаться. Дима, я всё сохраню для нас, для нашей семьи, ты же знаешь.
Нотариус, словно по команде, торопливо вытащил из портфеля стопку бумаг, аккуратно положил её на прикроватную тумбочку и подвинул к Дмитрию ручку.
— Вот здесь, — указал он тонким пальцем, — нужно поставить всего три подписи, и все вопросы будут улажены.
Дмитрий перевёл взгляд с бумаг на жену, с жены на нотариуса, и вдруг с поразительной ясностью осознал: ей нужны только его деньги, и нужны они прямо сейчас, до того, как он испустит дух. А в голове, словно наяву, возник образ Маши — той самой девушки, которую он бросил ради вот таких расфуфыренных Ольг. Марии, которая моет здесь полы, которая в одиночку вырастила его сына, не попросив у него ни копейки за все эти годы.
— Пошли вон, — тихо, но с такой сталью в голосе произнёс Дмитрий, что нотариус нервно сглотнул и попятился.
— Дима, ты что такое говоришь? — растерянно заморгала Ольга, пытаясь сохранить лицо. — Я же для твоего же блага стараюсь!
— Я сказал — пошли вон оба, — повторил Дмитрий, с трудом приподнимаясь на локтях. Глаза его метали молнии, несмотря на слабость. — Я ещё жив, слава богу, и нахожусь в здравом уме. Я ничего не подпишу ни тебе, никому другому. Мои активы останутся при мне. А теперь убирайтесь, пока я не вызвал охрану и не написал заявление о попытке мошенничества.
— Ты совершаешь огромную ошибку, — прошипела Ольга, и в одно мгновение маска заботливой жены слетела с неё, обнажив хищный, злобный оскал. — Твои заграничные партнёры сожрут тебя с потрохами, если узнают правду о твоём состоянии. Без меня ты потеряешь всё, понял?
— А это уже, дорогая, не твоя забота, — отрезал Дмитрий и отвернулся к стене.
Ольга злобно фыркнула, схватила свою дорогую сумочку и, чеканя каждый шаг острыми шпильками, вылетела из палаты. Нотариус, подхватив бумаги, вымелся за ней следом, как побитая собака, даже не попрощавшись.
Выскочив в коридор и убедившись, что рядом никого нет, Ольга остановилась, тяжело дыша. От ярости у неё мелко дрожали руки. «Придурок! — прошипела она сквозь зубы, направляясь к служебной лестнице. — Думает, он бессмертный, что ли? Если гистология придёт хорошая, он вообще ничего не подпишет, да ещё и разведётся со мной, оставив с жалкими грошами по брачному контракту».
Она спустилась на лестничный пролёт между этажами, где было темно и отчётливо пахло сигаретным дымом и сыростью. Достав телефон, она быстро набрала номер.
— Алло, Сергей, поднимись на чёрную лестницу второго корпуса, срочно. Есть очень важный разговор.
Минуты через две дверь со скрипом отворилась, и на площадку вышел молодой, щуплый санитар с бегающими глазками и вечно сальными волосами. Это был Сергей, который за отдельную плату тайно сливал Ольге информацию о состоянии здоровья её мужа.
— Слушаю вас, Ольга Павловна, — заискивающе улыбнулся он, вытирая влажные руки о форменные штаны.
— Ситуация изменилась, Серёжа, — холодно произнесла Ольга, скрещивая руки на груди и в упор глядя на него. — Мой муж начал сомневаться в моей преданности, тянет с подписанием важных бумаг, а у меня нет времени ждать, пока он соизволит выздороветь или, наоборот, отдаст концы. Мне нужно, чтобы он стал сговорчивее уже сегодня.
— И что я должен сделать? — насторожился санитар, нервно облизывая губы. — Я ж простой санитар, даже уколы делать права не имею, вы же знаете.
Ольга подошла к нему вплотную и, достав из сумочки толстый белый конверт, слегка приоткрыла его, демонстрируя плотную пачку купюр. Глаза Сергея алчно округлились, он сглотнул.
— Здесь годовая зарплата главного врача этой богадельни, — вкрадчиво, почти ласково произнесла Ольга. — И это только аванс, дружочек. Ты ведь имеешь беспрепятственный доступ в его палату: утки меняешь, воду приносишь, за капельницами следишь. Так вот, мне нужно, чтобы сегодня ночью ему стало заметно хуже.
— В смысле хуже? — побледнел Сергей.
— Не настолько, чтобы он отдал концы, он мне нужен живым и в состоянии ручку держать, — чеканила каждое слово Ольга. — Резкое падение давления, сильная тахикардия, чтобы врачи сбились с ног. Не знаю, как вы, медики, это делаете, но ты должен добавить ему что-нибудь в капельницу. Какой-нибудь препарат, который вызовет резкое ухудшение, но чтобы потом его смогли откачать. Ты понял?
— Ольга Павловна, это же чистой воды криминал, — прошептал Сергей, оглядываясь по сторонам. — Если узнают, мне срок светит.
— Узнают только в том случае, если кто-то заметит, — усмехнулась Ольга, многозначительно похлопывая себя по сумочке. — А у тебя, дружочек, выбора особо нет. Либо ты берёшь эти деньги и делаешь, что я сказала, либо я обнародую записи наших с тобой предыдущих бесед. Диктофончик у меня в сумочке всегда с собой, на всякий случай. Так что подумай хорошенько.
Санитар побледнел ещё сильнее, понимая, что сам того не желая, заглотил наживку, и теперь крючок сидит глубоко. Выбора у него действительно не оставалось.
— Ладно, — выдавил он севшим голосом. — Я попробую что-нибудь придумать.
— Вот и славно, — улыбнулась Ольга, протягивая ему конверт. — Жду новостей. И смотри у меня, не подведи.
— Бабушка, мы дома! — звонко крикнул Саша, едва переступив порог тесной прихожей, пропахшей корвалолом и старой мебелью, и тут же принялся стаскивать мокрые кроссовки.
Из полумрака гостиной, шаркая стоптанными тапками, медленно вышла Надежда Петровна. Лицо её, как всегда, было искажено привычной, годами отработанной маской страдания, одна рука покоилась на груди, словно придерживая больное сердце.
— Пришли, наконец-то, — произнесла она тихим, но требовательным голосом, который мгновенно заполнил всё пространство прихожей. — Маш, ты хоть понимаешь, у меня давление подскочило до ста восьмидесяти? Я тебе звонила дважды, между прочим. Думала, уже всё, конец мне приходит, а вы там гуляете где-то.
— Мам, ну я в автобусе была, там шумно, могла и не услышать, — устало выдохнула Маша, вешая куртку на крючок и растирая затекшую шею. — Давай-ка я сейчас измерю тебе давление. Иди приляг на диван. Саш, мой руки и марш в свою комнату, я скоро ужин разогрею.
— Опять этот суп из пакетиков, — недовольно поджала губы Надежда Петровна, тяжело опускаясь на диван и поправляя подушку под спиной. — Я целый день одна, как перст, а ты таскаешь ребёнка неизвестно где, по своим инфекционным больницам.
— Мам, давай без этого сегодня, пожалуйста, — взмолилась Маша, доставая тонометр. — Я просто перепутала смены, с кем не бывает, но возвращаться домой мы уже не стали. Давай руку.
Она привычно обернула манжету вокруг дряблой материнской руки и нажала кнопку. Аппарат мерно загудел, накачивая воздух, и в этой тишине из детской вдруг раздался удивлённый, взволнованный возглас Саши:
— Мам! Мамочка! Иди скорей сюда, я такое нашёл!
— Саш, не кричи, бабушке же плохо от громких звуков, — шикнула Маша, вглядываясь в циферблат тонометра. — Сто тридцать на восемьдесят, мам. Ну нет у тебя никаких ста восьмидесяти, обычное твоё рабочее давление.
— Врёт твой аппарат, как и всё в этом доме, — тут же нашлась Надежда Петровна. — Тебе просто плевать на родную мать, лишь бы отмахнуться.
— Мам, ну посмотри! — Саша выбежал в гостиную, держа в руках старую, потрёпанную книгу сказок Андерсена, которую Маша не открывала уже много лет. Из страниц книги торчал краешек пожелтевшей глянцевой фотографии.
— Смотри, кого я нашёл! — мальчик вытащил фотокарточку и протянул её матери.
Продолжение: