Хмурое весеннее утро только начиналось, когда Мария Соколова вместе с семилетним сыном Сашей уже тряслась в дребезжащем частном автобусе. Женщина чувствовала, как тяжёлая мутная волна усталости разливается по телу, от которой не было спасения. Дома её ждала вечно недовольная больная мать, вечные упрёки и скандалы, денег вечно не хватало даже на самое необходимое, и только присутствие сына согревало душу и заставляло двигаться дальше.
Саша, глядя на тёмные лужи, покрытые тонким утренним ледком, зябко повёл плечами и сильнее прижался к материнскому боку, пытаясь согреться.
— Мам, а почему мы сегодня так рано выехали? — спросил он, ёрзая на неудобном жёстком сиденье и наблюдая за проплывающими за окном серыми многоэтажками. — На улице ведь ещё совсем темно. И вон, видишь, на лужах даже лёд появился, прямо как зимой.
Мария тяжело вздохнула, поправила съехавший воротник старенькой куртки на шее сына и ласково провела ладонью по его рукаву, словно пытаясь передать ему хоть немного своего тепла. Эта ранняя весна выдалась на редкость промозглой — пробирало до самых костей. И это ощущение холода как нельзя лучше соответствовало её собственной жизни, где всё, казалось, промёрзло насквозь — надежды, деньги, отношения с матерью.
— Так нужно, Сашунь, мне сегодня на смену выходить, — тихо отозвалась Маша, чувствуя, как от недосыпа и постоянного напряжения начинают ныть виски. Каждый её новый день начинался одинаково — с этого тягостного чувства вины перед всеми и ощущения бесконечного долга, из которого состояла вся её жизнь. И сегодняшнее утро не стало каким-то особенным исключением. В ушах до сих пор отдавался эхом резкий, недовольный голос матери, который звучал всего полчаса назад.
— Маша, ты просто невыносима, — говорила тогда Надежда Петровна, то и дело театрально хватаясь за сердце и прижимая руку к груди. — У меня давление подскочило, я всю ночь глаз не сомкнула, думала, конец пришёл, а ты даже тонометр подать не можешь без своих вечных страдальческих вздохов. Такая эгоистка выросла! Бросаешь больную мать практически при смерти и тащишь ребёнка в этот ваш рассадник заразы, в больницу. Ну и какая из тебя мать после этого? Какая ты дочь?
Мария тогда ничего не ответила на эти упрёки, понимая бесполезность каких-либо оправданий. Она лишь молча, с каменным лицом, одела сына в прихожей и вывела его за дверь, подальше от этого гнетущего давления. Оставлять подвижного, активного семилетку с вечно всем недовольной и раздражительной бабушкой было не самой лучшей идеей, которая могла закончиться очередным скандалом или срывом.
— Мам, а ты чего молчишь? — Саша дёрнул её за рукав, выводя из тяжёлых раздумий. — Ты опять расстроилась из-за бабушки? Она сегодня опять ругалась, что мы слишком громко чай пили и ей мешали.
— Нет, мой хороший, ничего страшного. Бабушка у нас просто болеет, и ей из-за этого всё тяжело и плохо, — Маша попыталась выдавить из себя улыбку, но улыбка вышла какой-то вымученной и совсем невесёлой, скорее жалкой. Она машинально полезла в карман куртки за проездным билетом и вдруг замерла на месте, ощутив, как внутри всё похолодело от неожиданной догадки. Её взгляд случайно упал на экран старенького телефона с погасшим дисплеем, который она достала, чтобы проверить время. — Господи, да что же это такое? — испуганно выдохнула она, чувствуя, как краска стыда и досады приливает к лицу.
— Что случилось, мам? — насторожился сын, почувствовав её панику. — Ты чего так испугалась?
— Саш, я, кажется, смены перепутала, головой совсем устала думать, — растерянно пробормотала Мария, хлопая себя по лбу. — У меня же сегодня по графику выходной должен быть, а смена моя только завтра утром. Ну как же я так могла опростоволоситься? — Она прикрыла глаза ладонью, чувствуя себя совершенно разбитой и никчёмной.
— И что теперь? Мы обратно домой поедем? К бабушке? — в голосе Саши прозвучала настолько откровенная, неприкрытая тоска, что Мария представила обратную дорогу, скрип двери, мамин тяжелый взгляд и новый бесконечный день в душной квартире.
— Нет, поедем всё-таки на работу, — твёрдо сказала она, обнимая сына за плечи. — Попрошу Ивана Ильича, заведующего, чтобы он мне замену на сегодня поставил, а завтра мы с тобой по-честному останемся дома и съездим куда-нибудь в парк, обещаю тебе.
Автобус в этот момент резко дёрнулся и с визгом затормозил перед светофором, едва не сбросив пассажиров с сидений. В салоне тут же раздался громкий, уверенный голос контролёра, который пробирался через толпу:
— Так, граждане, не забываем оплачивать проезд. Передаём деньги или показываем проездные, не задерживаем движение. Дедуль, я к тебе обращаюсь конкретно, не делаем вид, что не слышим.
Мария подняла голову и увидела в проходе перед дюжим контролёром в чёрной кожаной куртке сухонького старичка в старом, потёртом пальто. Тот дрожащими, неуверенными руками лихорадочно ощупывал свои карманы, и лицо его покрывалось нездоровыми красными пятнами от волнения и стыда.
— Сынок, ты уж подожди минутку, сейчас я найду, — забормотал пожилой мужчина извиняющимся, каким-то совсем беспомощным голосом. — Я же точно помню, что вот сюда, в этот карман, положил сторублёвку, ещё утром пересчитывал.
— Да мне совершенно всё равно, что ты там помнишь или не помнишь, — безапелляционно заявил контролёр, нависая над дедушкой. — У нас маршрут частный, никаких льгот здесь не предусмотрено, денег у тебя нет — значит, будь любезен, освобождай салон и шагай на улицу пешком.
— Сейчас, сейчас, я быстро, ух ты ж беда-то какая, — совсем растерялся старик и, вывернув карман пальто наизнанку, продемонстрировал огромную, зияющую дыру в подкладке. — Видишь, провалились куда-то, видать. Сынок, мне очень надо доехать, всего-то до городской больницы, самую малость. У меня там…
— Я тебе русским языком сказал — на выход! — грубо перебил его контролёр, схватив за рукав пальто и дёргая к дверям. — Хватит тут богадельню разводить, наслушались уже. Давай шагай, пока я тебя самого пинками не вышвырнул на улицу.
Пассажиры вокруг делали вид, что их это совершенно не касается, кто-то откровенно отворачивался к окну, кто-то утыкался в телефон, пряча глаза. Мария же почувствовала, как внутри неё всё буквально сжалось от острой, почти физической боли и несправедливости происходящего.
— Отпустите его сейчас же, — её голос прозвенел на весь салон неожиданно громко и твёрдо, хотя сама она даже не узнала собственных интонаций. Она резко встала со своего места и буквально загородила собой растерянного дедушку от контролёра.
Контролёр удивлённо обернулся, смерив взглядом хрупкую, невзрачно одетую молодую женщину.
— А ты, собственно, ещё кто такая будешь? Адвокат, что ли, для сирых и убогих нашлась? — усмехнулся он. — Сиди на месте, мамаша, и не лезь не в своё дело. Я сказал — он выходит.
— Я повторяю: уберите от него руки, — твёрдо произнесла Мария и полезла в свой старенький кошелёк, доставая последние мятые купюры, которые откладывала на молоко и хлеб. — Сколько там стоит его проезд?
— А ты сама что, забыла, сколько платила? Садилась же недавно, — хмыкнул контролёр, но хватку ослабил, заинтересовавшись деньгами.
— У меня проездной, — тихо, но отчётливо пояснила Маша, протягивая ему сотню.
— Пятьдесят рублей проезд, да ещё и штраф за безбилетный можно было бы выписать, — для порядка огрызнулся мужчина, но купюру взял и, хмыкнув, сунул в карман, даже не заикнувшись о сдаче.
— Вот вам пятьдесят, а остальное… сдачи не надо, — на выдохе договорила Маша, понимая, что эти деньги уже не вернуть. — И не стыдно вам вообще? Он же в отцы вам годится, а вы с ним обращаетесь, как с последним преступником.
Контролёр только хмыкнул что-то неразборчивое себе под нос и, бурча про сумасшедших истеричек, которые лезут не в свои дела, двинулся дальше по салону проверять билеты.
Маша повернулась к дедушке. Тот стоял, прижимая дрожащие руки к груди, и в его выцветших, по-детски ясных глазах стояли крупные слёзы.
— Доченька, да ты мой ангел, — всхлипнул он, пытаясь проморгаться и успокоиться. — Зачем же ты так потратилась? А у тебя же у самой дитё малое, вон какой парень. Эх, как же мне тебя теперь отблагодарить?
— Да что вы, перестаньте, какие пустяки, — мягко остановила его Маша и взяла под руку, усаживая на освободившееся место рядом с Сашей. — Это же сущая мелочь, не переживайте. Вы главное успокойтесь. Видите, карман у вас прохудился, видимо, денежка в дыру и выпала где-то. Ну с каждым такое бывает, не убивайтесь так.
— Спасибо тебе, дочка, огромное спасибо. Меня, кстати, Виктор Степанович зовут, — представился пожилой мужчина, всё ещё промокая глаза стареньким носовым платком, и с благодарностью посмотрел на свою спасительницу. — А вас как величать-то, красавицы?
— Маша я, а это Саша, мой сын, — улыбнулась Мария уже более искренне.
— Здравствуйте, дедушка Витя, — серьёзно поздоровался мальчик, разглядывая нового знакомого.
— И тебе здравствовать, богатырь, — улыбнулся Виктор Степанович в ответ, и глубокие лучики морщин разбежались от его глаз, делая лицо добрым и приветливым. — А я вот, если интересно, травник я. Много лет уже народной медициной занимаюсь: корешки разные собираю, сборы лечебные составляю, людям по мере сил помогаю от хворей избавляться. Вот и сейчас в больницу еду к своему давнему знакомому, мази ему целебные вёз для суставов, да, видать, не судьба была доехать без приключений.
— Ой, какое у вас редкое и нужное занятие, — искренне удивилась Мария, почувствовав к этому дедушке ещё большую симпатию. — А мы с Сашей, кстати, тоже в больницу сейчас. Я там санитаркой работаю, в отделении, где тяжёлые лежачие больные.
Автобус тем временем начал плавно сбавлять скорость, и динамик противно прохрипел:
— Остановка — городская клиническая больница.
— Ой, так это нам выходить, — засуетился Виктор Степанович, поднимаясь с места.
Когда они все вместе вышли на улицу и остановились перед высокими чугунными воротами больничного городка, дедушка бережно взял Машу за руку, останавливая её.
— Машенька, давай-ка я тебе адресок свой напишу, — заторопился он и, достав из внутреннего кармана пальто сложенный вчетверо тетрадный листок и огрызок карандаша, начал старательно выводить буквы. — Я в деревне Малые Ключи живу, это совсем недалеко отсюда, считай, сразу за городом. Если вдруг хворь какая привяжется или на душе станет совсем тяжело и тоскливо — ты обязательно приезжай. Травы мои настоящие чудеса творят, я для тебя всё, что попросишь, сделаю. Век твоей доброты не забуду, верь мне.
— Спасибо вам огромное, Виктор Степанович, — Мария машинально сунула записку в карман куртки, чтобы не обижать дедушку отказом, и искренне пожелала: — Здоровья вам крепкого и всего самого доброго.
Они тепло попрощались прямо у больничных ступеней, и Мария, крепко сжимая ладошку сына в своей руке, поспешила к служебному входу, чувствуя, что времени до начала смены осталось совсем в обрез.
В ординаторской заведующий отделением сидел за столом, устало потирая пальцами переносицу. Иван Ильич, мужчина с осунувшимся лицом и глубокими морщинами у рта, всегда выглядел так, будто только что закончил тяжёлую смену, хотя рабочий день только начинался. Увидев вошедшую Марию с сыном, он недовольно покачал головой и тяжело вздохнул.
— Соколова, опять с ребёнком? — устало произнёс он, переводя взгляд с неё на мальчика, который тихо примостился на краешке стула и болтал ногами, разглядывая кафельный пол. — Больница — это тебе не детский сад, Мария. Сколько раз я тебя уже предупреждал на этот счёт? У нас проверка из Минздрава на носу, а ты с ребёнком по отделению таскаешься.
— Иван Ильич, простите меня, ради бога, — взмолилась Маша, виновато прижимая руки к груди и глядя на заведующего умоляющими глазами. — У мамы опять сердечный приступ случился, давление подскочило, она еле дышит. Я не смогла его дома оставить, побоялась, что хуже станет. А тут ещё и смены, похоже, перепутала спросонья: приехала сегодня, думала, что на работу, а оказывается, мой выходной только завтра. Вы уж разрешите мне сегодня отработать, пожалуйста. Я всё вымою до идеального блеска, все коридоры, все палаты, слово даю.
Заведующий внимательно посмотрел на её измученное, бледное лицо, на тени под глазами и понял, что очередной отказ просто сломает эту женщину. Он знал её историю, знал, как ей тяжело приходится с больной матерью и маленьким сыном на руках.
— Ладно, Соколова, уговорила, — сдался он, махнув рукой. — Иди в дальний корпус, там сегодня выписка была, в шестом отделении. Работы там непочатый край, на весь день хватит. А парня своего оставь в сестринской, и чтоб ни ногой оттуда, поняла меня? Ни шагу за порог, иначе я лично с тебя спрошу. У нас проверка на носу, комиссия может в любой момент нагрянуть, а тут ребёнок по коридорам бегает. Не дай бог увидят — мне голову снимут.
— Спасибо вам огромное, Иван Ильич, век вас не забуду, — просияла Мария, чувствуя, как с души свалился тяжёлый камень.
Она взяла Сашу за руку и поспешила в крошечную сестринскую комнатку, где хранился инвентарь и где медсёстры иногда пили чай. Присев перед сыном на корточки, она заглянула ему прямо в глаза, стараясь говорить как можно серьёзнее, чтобы он понял важность её слов.
— Сашунь, слушай меня очень внимательно, — начала она, поправляя на нём курточку. — Ты пока посидишь здесь, хорошо? Вот тебе раскраска, вот фломастеры, смотри, какие яркие. А из этой комнаты — ни шагу, понял? Ни в коем случае не выходи и по коридорам не бегай. Тут больница, много чужих людей, легко заблудиться. Договорились со мной?
— Ну ма-ам, тут же скучно будет сидеть одному, — протянул мальчишка, с явной неохотой принимая из её рук раскраску с пожарными машинами. — Тут даже окна нет, душно как-то.
— Я быстро вымою полы и сразу же вернусь к тебе, честное слово, — пообещала Мария, целуя его в тёплую щёку. — Потерпи немного, будь моим самым лучшим помощником и умницей. Хорошо?
Саша нехотя кивнул, и Мария, подхватив ведро со шваброй, поспешила на выход, мысленно молясь, чтобы сын послушался и не наделал глупостей.
Прошло около получаса. Саша старательно раскрасил красным фломастером пожарную машину на первой странице, потом перевернул лист и попытался изобразить собаку, но собака вышла похожей на странное пятнистое существо. Фломастеры начали ему надоедать, в комнате стало совсем душно, и мальчик почувствовал, что сидеть на месте просто невозможно. За дверью слышались торопливые шаги, звон капельниц, приглушённые голоса — там кипела своя, неведомая ему жизнь. Саша слез со стула, подошёл к двери и осторожно, стараясь не скрипеть, приоткрыл её.
Перед ним простирался длинный коридор, залитый холодным, каким-то неестественным люминесцентным светом. Белые стены, блестящий линолеум, таблички на дверях — всё это манило своей неизведанностью, обещая приключения. Коридор был пуст, лишь откуда-то слышался приглушённый голос — видимо, медсестра отвлеклась на разговор в ординаторской. «Я только одним глазком посмотрю, что там дальше, и сразу вернусь, — решил Саша, осторожно ступая по скользкому полу. — Мама даже не узнает».
Он прошёл мимо нескольких обычных палат, откуда доносились старческие голоса и кашель. Затем коридор делал плавный поворот, и здесь всё менялось: стены были выкрашены в приятный персиковый цвет, двери стали массивными, из тёмного дерева, с блестящими золотистыми табличками. Это было VIP-крыло для особых пациентов, куда обычным санитаркам, вроде его мамы, вход был строго воспрещён. Саша остановился перед рядом одинаковых закрытых дверей, раздумывая, куда же направиться дальше.
— А-а, куда же пойти? — прошептал он себе под нос и вдруг вспомнил игру, которой мама учила его, когда они гуляли в парке и не могли выбрать дорожку. Надо просто довериться считалочке! Саша вытянул правую руку с указательным пальцем и начал медленно переводить его от одной двери к другой, тихонько напевая свою любимую считалку, которую мама придумала для него ещё в садике. На последнем слове «водит» его палец указал на дверь с табличкой «Палата № 7». Не раздумывая ни секунды, мальчик нажал на ручку. Дверь подалась легко и совершенно бесшумно. Саша просунул голову в щель и замер от удивления.
Палата оказалась огромной, больше похожей на дорогой гостиничный номер, чем на больничную комнату. На стене висел большой телевизор, который работал без звука, показывая какой-то яркий мультфильм. На широкой функциональной кровати, окружённой приборами, лежал мужчина. На вид ему было лет тридцать пять, не больше. Лицо бледное, осунувшееся, с тёмными кругами под глазами. Тёмные волосы разметались по белоснежной подушке. К его руке была прикреплена трубка капельницы, а на груди виднелись датчики, подключённые к монитору, который тихо попискивал в такт сердцебиению.
Услышав звук открывающейся двери, мужчина медленно приоткрыл глаза. В его взгляде сначала мелькнуло удивление, а потом на сухих губах появилась слабая, чуть заметная улыбка.
— Ты что, и такой маленький здесь путешествуешь? — спросил он хрипловатым, но спокойным голосом, в котором не было ни капли раздражения, только искреннее любопытство. — Врачей я вроде бы не ждал, а тут ко мне целая делегация пожаловала.
Саша, поняв, что его не собираются ругать и выгонять, смело шагнул в палату и подошёл поближе к кровати.
— Я не делегация, я Саша, — представился мальчик. — Я мамин помощник.
— Серьёзно? — мужчина приподнял бровь, с интересом разглядывая неожиданного гостя. — И чем же ты помогаешь?
— Моя мама тут работает. Она полы моет в другом конце, а меня в комнате оставила сидеть, — охотно пояснил Саша. — А вам, наверное, очень скучно лежать тут одному целыми днями?
Мужчина чуть приподнял голову на подушке, устраиваясь поудобнее.
— Знаешь, Саш, когда лежишь тут неделями, действительно становится невыносимо скучно, — признался он. — Даже телевизор надоедает. Меня, кстати, Максим Сергеевич зовут. Очень приятно познакомиться с таким самостоятельным помощником.
— А чем вы болеете? — поинтересовался Саша, по-хозяйски придвигая к кровати тяжёлый стул и усаживаясь на него. — Мама говорит, что здесь лежат люди с самыми тяжёлыми болезнями. Но вы не похожи на тяжёлого больного. У вас вон даже гипса нет и температура, наверное, нормальная.
Продолжение: