Предыдущая часть:
Маша взяла в руки пожелтевший снимок, и в ту же секунду мир вокруг неё словно перестал существовать. Все звуки исчезли, осталось только бешено колотящееся сердце и это фото, на котором, ослепительно улыбаясь, стоял Дмитрий — тот самый человек, который восемь лет назад одним своим решением растоптал её жизнь, превратив в руины. Она смотрела на знакомые черты лица, и в голове не укладывалось: тот самый пациент из седьмой палаты, Максим Сергеевич, — это он.
— Максим… — одними губами прошептала Маша, не в силах оторвать взгляда от фотографии, но в ту же секунду поняла: это же он, Дмитрий.
— Маш, ты чего? — насторожилась Надежда Петровна, заметив, как резко побледнела дочь. — Ты прямо как полотно стала, что там за фото такое? Ну-ка дай сюда, покажи немедленно.
Мария резко отдёрнула руку и спрятала снимок в карман джинсов, даже не взглянув на мать.
— Нет, — твёрдо сказала она, чувствуя, как перехватывает дыхание. Дмитрий… в их больнице… в тяжёлом состоянии после операции. Этого просто не может быть, но факт оставался фактом.
— Сашунь, слушай меня очень внимательно, — Маша опустилась перед сыном на колени и крепко сжала его плечи, заглядывая в глаза. — Ты останешься с бабушкой, хорошо? Веди себя примерно, слушайся её.
— А ты куда? — удивился Саша. — Мы же только с работы пришли, ты устала, сама говорила.
— Нужно срочно вернуться, — отрывисто бросила Маша, вскакивая и на ходу натягивая куртку. — Очень срочно, потерпи, я скоро.
— Маш, какая ещё работа? — закричала вслед Надежда Петровна, привставая с дивана. — У тебя же выходной сегодня! А как же я? У меня давление, мне плохо может стать, а ты уходишь!
Но входная дверь уже захлопнулась, отсекая её причитания.
Маша бежала к остановке так, словно от этого зависела её собственная жизнь, и, пожалуй, так оно и было. В груди билась одна-единственная мысль: только бы успеть, только бы не было поздно, только бы понять, что с ним происходит и почему он здесь под чужим именем.
Больница встретила её тусклым, болезненно-жёлтым светом вечерних ламп, от которого рябило в глазах. Ночная смена уже заступила на дежурство, и в коридорах было подозрительно тихо. Маша, даже не переодевшись в форму, промчалась мимо поста охраны, на ходу кивнув знакомому пожилому охраннику, и взлетела по лестнице на второй этаж, в VIP-отделение.
Здесь было ещё тише, но эта тишина показалась ей какой-то зловещей, неестественной. Маша почти подбежала к двери седьмой палаты и вдруг увидела, как оттуда, торопливо цокая острыми шпильками и нервно озираясь по сторонам, вышла высокая, эффектная брюнетка в дорогом пальто. Следом за ней, как тень, выскользнул щуплый санитар Сергей, который постоянно крутился у платных пациентов. Женщина скользнула мимо Маши, обдав её тяжёлым, приторным шлейфом дорогих духов, и быстро скрылась в лифте, даже не взглянув в её сторону. А Маша уже шагнула к приоткрытой двери палаты.
Внезапно оттуда раздался страшный булькающий хрипящий звук, от которого кровь застыла в жилах. Аппаратура, стоящая у постели, взорвалась пронзительным, непрерывным, режущим слух писком. Маша рванула дверь на себя и в ужасе замерла на пороге.
Дмитрий бился на кровати в жутких конвульсиях, его тело выгибалось дугой. Лицо стремительно приобретало синюшный, почти чёрный оттенок, руки судорожно хватались за горло, пытаясь вдохнуть. Он задыхался. Капельница была вырвана из вены, и по прозрачной трубке стекала на пол бесцветная жидкость. Маша мгновенно заметила на прикроватной тумбочке пустой, никому не знакомый шприц, валявшийся на боку.
— Дима! — закричала она не своим голосом, бросаясь к нему и пытаясь удержать его бьющееся тело.
Дежурного врача поблизости не было — Арсений Андреевич ушёл на экстренную операцию в соседний корпус. Кнопка вызова медсестры, судя по всему, была кем-то вырвана с корнем, и провод бессильно болтался. Счёт шёл на секунды, решавшие вопрос жизни и смерти. Медицинское образование, пусть и не оконченное, и многолетний опыт работы в отделении тяжелобольных сработали мгновенно, на уровне рефлексов. Это был отёк Квинке, тяжелейшая аллергическая реакция на какой-то препарат, подменённый в капельнице.
— Держись! Слышишь меня? Держись, не смей умирать! — кричала Маша, с силой запрокидывая его голову, чтобы освободить дыхательные пути.
Затем, не раздумывая ни секунды, она бросилась к реанимационному шкафчику, который по инструкции должен был находиться в каждой VIP-палате. Сорвала пломбу, трясущимися, но профессионально точными движениями набрала в шприц необходимую дозу адреналина и преднизолона.
— Прости, будет очень больно, — прошептала она и резко ввела иглу в мышцу бедра.
Дмитрий выгнулся дугой ещё сильнее, издав нечеловеческий звук. Маша, пытаясь зафиксировать его бьющееся в агонии тело, начала делать непрямой массаж сердца, ритмично надавливая на грудную клетку. Монитор показывал опасное падение пульса, цифры стремительно приближались к роковой черте.
— Не смей уходить, слышишь? Не смей! — кричала она, качая его сердце. — Раз, два, три, четыре… Давай, возвращайся! Вдох! Ещё вдох!
Минута, показавшаяся вечностью, растянулась до бесконечности. И вдруг Дмитрий сделал резкий, судорожный, булькающий вдох. Его грудь заходила ходуном, он закашлялся, выплёвывая слизь. Синюшность медленно, но верно начала сходить с его губ, уступая место бледности. Аппаратура сменила свой пронзительный, леденящий душу писк на частый, но уже более-менее ритмичный стук, фиксирующий сердцебиение.
В палату ворвалась дежурная медсестра, молоденькая девушка с круглыми от ужаса глазами.
— Господи, что здесь случилось? — выдохнула она, увидев Марию и развороченную кровать. — Мария Владимировна, вы? Вы что тут делаете?
— Аллергический шок, тяжёлая форма, — коротко, тоном, не терпящим возражений, скомандовала Маша. — Срочно зовите реаниматолога, пусть бегом сюда. Стабилизируйте его, я всё сделала. Быстро!
Она слезла с кровати, чувствуя, как дрожат колени, и прислонилась спиной к холодной стене, пытаясь отдышаться. Её трясло крупной дрожью, адреналин всё ещё бушевал в крови.
Когда кризис миновал окончательно, и реаниматолог, примчавшийся через две минуты, закончил суетиться вокруг пациента, в палате наконец воцарилась относительная тишина, нарушаемая лишь мерным писком аппаратов. Доктора вышли, оставив лишь приглушённый свет ночника, отбрасывающего длинные тени на стены.
Дмитрий медленно, с огромным трудом открыл глаза. Перед ним, у окна, скрестив руки на груди и глядя куда-то в темноту за стеклом, стояла женщина, которую он когда-то предал. Которая родила ему сына и которую он не видел восемь долгих лет. И которая только что вытащила его с того света.
— Маша… — прошептал он голосом, слабее, чем шелест осенних листьев.
Она вздрогнула всем телом, услышав своё имя, но не обернулась.
— Зачем ты пришла? — с трудом проглотив вязкий ком в пересохшем горле, спросил Дмитрий, не в силах отвести от неё взгляда.
Она медленно повернулась. В её глазах стояли крупные, готовые вот-вот сорваться слёзы, но лицо оставалось жёстким, даже суровым.
— Я пришла, чтобы понять, не сошла ли я случайно с ума, — глухо произнесла она, сжимая кулаки. — Мой сын нашёл в старой книге твою фотографию, а потом я обнаружила тебя здесь, умирающего под чужим именем. Кто-то подменил тебе лекарство в капельнице, и твоя, как я понимаю, жена выскочила отсюда буквально за секунду до того, как у тебя начался приступ.
Дмитрий прикрыл глаза, переваривая услышанное.
— Ольга, значит, — выдохнул он с горькой усмешкой. — Решила не ждать результатов гистологии, решила ускорить процесс. Видимо, испугалась, что я оставлю её ни с чем.
— Хм, какая ирония судьбы, — горько усмехнулась Мария, делая шаг к кровати. Голос её звенел от напряжения и накопившейся за эти годы боли. — Успешный, богатый, всеми уважаемый Дмитрий Волков лежит в больнице под вымышленным именем, пока его собственная законная жена пытается отправить его на тот свет ради наследства. А спасает его в итоге простая санитарка, от которой он когда-то откупился, как от надоевшей уличной девки.
— Маш, прошу тебя, не надо так, — поморщился Дмитрий, чувствуя, как каждое её слово бьёт больнее любого удара.
— А когда ты швырнул мне в лицо тот конверт с деньгами, ты думал о том, что мне «надо»? — голос её сорвался, но она взяла себя в руки. — Ты сломал меня тогда, вычеркнул из своей идеальной, благополучной жизни, как ненужный хлам. Я бросила институт из-за тебя, если ты не помнишь, конечно. Осталась без образования, без профессии, без ничего.
— Ты же взяла тогда деньги, — хрипло произнёс Дмитрий, глядя на неё с мучительным непониманием и болью. — Твоя мать сказала мне, что ты хочешь сделать прерывание, что тебе срочно нужны деньги, чтобы избавиться от этой проблемы и уехать куда-то далеко. Я перевёл ей ту сумму, которую она назвала, и отправил тебе письма. Много писем.
Маша замерла, словно громом поражённая. В палате повисла такая звенящая тишина, что стало слышно, как капает раствор в новой, только что поставленной капельнице. Кап… кап… кап…
— Что ты сказал? — переспросила она, подаваясь вперёд и впиваясь пальцами в спинку кровати, чтобы не упасть. — Какая мать? Какое прерывание? О чём ты говоришь?
— Надежда Петровна, твоя мать, — чётко, с трудом выговаривая слова, ответил Дмитрий. — Она пришла ко мне в офис на следующий день после того, как мы расстались. Сказала, что я испортил тебе жизнь, что ты постоянно истеришь, не хочешь ребёнка и ищешь способ от него избавиться. И что в хорошей клинике это стоит бешеных денег. Она требовала компенсацию за твою разрушенную карьеру и за моральный ущерб. А я… я был тогда трусом, испугался ответственности, просто испугался. Я перевёл ей деньги и написал тебе письмо с извинениями, умолял простить меня, объяснить, что происходит. Потом написал ещё пять писем, в которых просил прощения и звал тебя вернуться. Но ты ни разу не ответила.
Маша не могла дышать. Пол буквально уплывал из-под её ног, и она чувствовала, что ещё немного — и потеряет сознание.
— Ты врёшь, — прошептала она, отчаянно мотая головой. — Это неправда, я ничего от тебя не получала, кроме того конверта, который ты лично мне вручил в своей квартире. Никаких писем, никаких переводов.
Они смотрели друг на друга, и страшная, неприглядная правда медленно, но верно заполняла пространство между ними, как вода заполняет тонущий корабль.
— Моя тумбочка, — вдруг сказал Дмитрий, указывая слабой рукой на прикроватный шкафчик. — В нижнем ящике, там лежит синяя пластиковая папка с моими медицинскими документами. Открой её, посмотри.
Маша на негнущихся, ватных ногах подошла к шкафчику, выдвинула ящик и достала папку. Руки её дрожали так сильно, что она с трудом развязала тесёмки. Среди множества бланков анализов, заключений врачей и выписок из истории болезни лежал плотный, пожелтевший от времени почтовый конверт. Она открыла его дрожащими пальцами. Внутри оказались банковские выписки о переводах на огромную по тем временам сумму, где в графе «получатель» значилось: Соколова Надежда Петровна. А под выписками лежала, перевязанная тонкой аптечной резинкой, целая стопка нераспечатанных конвертов. На каждом из них её имя и адрес были написаны знакомым, когда-то до боли родным почерком Дмитрия.
— Я ношу их с собой все эти восемь лет, — тихо, едва слышно произнёс он. — Как напоминание о своей главной ошибке и о собственной трусости. Я думал, ты меня ненавидишь за то, что я согласился на ваши условия, за то, что позволил тебе сделать это. А теперь оказывается… мы оба были просто пешками в чужой игре.
Маша сжала письма в кулаке так сильно, что побелели костяшки.
— Я скоро вернусь, — бросила она и, не оглядываясь, вышла из палаты.
Дверь квартиры с грохотом захлопнулась за её спиной. Надежда Петровна, дремавшая перед телевизором, вздрогнула и привычным движением схватилась за сердце.
— Маш, ну можно потише? — запричитала она. — У меня же давление, ты меня сейчас в могилу сведёшь.
— Прекрати этот бесконечный спектакль, — жёстко оборвала её Мария, подходя к дивану и с размаху выкладывая на журнальный столик банковские выписки.
— Это что? — мать посмотрела на бумаги, и в ту же секунду её лицо изменилось до неузнаваемости. Привычная маска вечной страдалицы сползла, обнажив испуганное, затравленное лицо пожилой женщины.
— Откуда это у тебя? — пробормотала она, вжимаясь в угол дивана, словно пытаясь спрятаться.
— Это от Дмитрия, — ледяным тоном произнесла Маша, нависая над матерью. — Он сейчас в реанимации, между прочим, после того как его собственная жена попыталась его убить. Но это сейчас неважно. Ты скажешь мне правду. Ты сказала ему, что я хочу избавиться от собственного сына? Ты украла мои письма от него и все эти годы делала вид, что их не существует?
— Я спасала тебя! — вдруг выпалила Надежда Петровна, переходя в наступление, как это умеют делать только загнанные в угол матери. — Он тебе не пара был, этот богач, избалованный эгоист! Поигрался бы с тобой год-другой и бросил бы с прицепом на руках. А так у нас появились деньги, нормальная сумма. У тебя, между прочим, появилась, не у меня.
— Ты обеспечила безбедную жизнь себе, — перебила её Маша, чувствуя, как внутри закипает давно забытая, слепая ярость. — А меня заставила все эти восемь лет верить, что человек, которого я любила больше жизни, просто выкинул меня на помойку, как ненужный мусор. Ты манипулировала мной все эти годы своими выдуманными болезнями, чтобы я сидела рядом с тобой и чувствовала себя вечно виноватой. Чтобы я не посмела устроить свою жизнь, найти отца своему сыну.
— Да как ты смеешь так разговаривать с родной матерью? — заверещала Надежда Петровна, но в голосе её уже не было прежней уверенности. — Я тебя растила, ночей не спала, из последних сил тянула…
— Ты украла у моего сына отца, — тихо, но с такой невыносимой горечью произнесла Маша, что мать замолчала на полуслове. — Ты лишила Сашу возможности расти с папой. Этого я тебе не прощу никогда.
Она развернулась и вышла из комнаты, оставив мать в одиночестве среди обрывков лжи, которую та так искусно плела долгие годы.
Продолжение :