«Дочь по умолчанию». Роман. Автор Дарья Десса
Глава 72
Мне с детства внушали недоверие к правоохранителям. Это было как клеймо, которое ставит семья, школа, двор, все сериалы по телевизору. Будь я на месте Светы, то из-за этого, наверное, не смогла бы построить с Николаем нормальных отношений. Всё время бы искала подвох, ждала, что в самый неподходящий момент проявится та самая ментовская сущность, о которой столько говорят.
Достаточно вспомнить сериалы и фильмы, которые я видела в детстве: там, в основном, полицейский – не слишком хороший человек. Даже если он честный, то об закон ноги вытирает, и не только их, если честно. Другие части тела тоже. Легко, с какой-то залихватской непринужденностью! Как уважать такого? А уж спецслужбы, так и вовсе... про них вообще ходили легенды одна страшнее другой. Мол, они могут завербовать, подставить, сломать жизнь и даже не заметить.
Но сегодня, глядя на то, как грамотно они работают, четко и слаженно, как будто отрепетировали каждое движение тысячу раз, я поняла вдруг: врали авторы фильмов. Врали, потому что хотели казаться умными или просто не знали правды. На самом деле это настоящие профессионалы. Они работают спокойно, словно каждый день им приходится иметь дело с мошенниками и убийцами международного уровня, такими как Александр Любимов. Никакой показухи, никаких лишних телодвижений. Только дело. Только результат.
Я видела его фотографии в интернете, мельком, когда Света показывала досье. Но в жизни он оказался, положа руку на сердце, красавчиком. Уверенный взгляд, высокий, стройный, стильно одетый, с часами от Cartier на левой руке. Порода чувствовалась во всём: в том, как он вошел, как оглядел кабинет, как сел. Он пришел в офис фирмы «Стройматериалы» ровно в оговоренное с Кузьминым время – три часа пополудни. Ни минутой раньше, ни минутой позже. Уселся вальяжно, закинув нога на ногу, и сказал кратко, словно бросая кость голодной собаке:
– Я Любимов. Говори.
Всё это я видела на мониторе в минивэне, из которого велось наблюдение за офисом. Машина стояла в тени большого тополя, метрах в пятидесяти от входа, замаскированная под обычный бытовой фургон. Потайную видеокамеру в кабинете Кузьмина установили ещё утром – крошечный объектив в вентиляционной решетке, который невозможно заметить без специального оборудования. А к часу дня мы приехали: я, Света и Николай. Сидели втроем на узких сиденьях, пристегнутые ремнями, и наблюдали за тем, как спецы «поработают» с мнимым наследником огромного состояния. В минивэне пахло пластиком, кофе и чуть-чуть – мужским парфюмом. Оператор, молодой парень в наушниках, изредка поправлял рычажки на пульте. Офицер, который командовал операцией, сидел рядом с ним и произносил какие-то команды в микрофон.
Я очень надеялась, что во время разговора у Кузьмина получится то, что ему поручили – вывести Александра на признание об убийстве отца. Для российской правовой системы это бы ничего не означало. Ну, подумаешь, сказал что-то в приватной беседе, адвокаты разберут. Но не для Интерпола, который расследовал деяния Любимова-старшего. Там каждое слово могло стать последним гвоздем в крышку гроба. Правда, теперь отношения между правоохранительными системами, нашей и западной, сильно усложнены. Но мне хочется верить, что они в таких вопросах смогут найти точки соприкосновения.
Кузьмин начал «петь», как это назвали парни из спецслужб, любезно пустившие нас в свой минивэн. Это Николаю надо спасибо сказать, а точнее его другу. Они учились вместе в школе, сидели за одной партой, кажется, и Олег (так его зовут) после получения аттестата пошёл учиться в академию «Конторы». Не просто пошёл, а поступил с первого раза, хотя конкурс там бешеный. Продвинулся намного дальше по карьерной лестнице, чем его одноклассник. Когда я спросила его, в каком он звании, он только отшутился:
– В женском.
– Как это? – удивилась я, не сразу поняв, о чём речь.
– Подполковник, – улыбнулся Олег, сверкнув ровными зубами. Я сначала не осознала, потом оценила шутку. Под полковником ходит, значит. Юморист, блин. Хотя в его работе это чувство, наверное, единственное спасение. Фамилию офицера я не спросила.
Мы смотрели и слушали, как Степан рассказывает Любимову о своих стараниях. О похищении меня и Кати, о нашем внезапном бегстве, о том, как он якобы переживал и пытался найти, буквально вон из кожи лез. Не забывает придумать, как рыскал повсюду, но так и не смог найти. Врёт так убедительно, что я сама чуть не поверила. И добавляет в конце с хорошо разыгранной грустью: «Эх, жаль, что Витя не дожил до этого момента».
– В каком смысле? – спрашивает Александр, чуть приподняв бровь. Лицо его оставалось непроницаемым.
– Ну, как же? У него такая хорошая внучка выросла. Красавица, умница, вся в деда. Он бы гордился.
«Наследник» недовольно морщится, словно лимон разжевал. Упоминание о Кате, а для него она не более чем конкурентка, лишний претендент на наследство, его явно коробит. Я вижу, как на скулах заходили желваки. Но Кузьмин, словно не замечая эмоций собеседника или нарочно их провоцируя, продолжает расписывать мою дочь. Какая она красивая, умная и послушная девочка. Меня аж передёргивает: как матери, неприятно слушать, когда про твою дочь пусть и комплименты, но говорит такой моральный мутант. Я стискиваю пальцы.
Александр в какой-то момент не выдерживает и начинает заводиться. Это видно даже по монитору: плечи напряглись, нога перестала качаться.
– Ты думаешь, я приехал сюда слушать твои истории про каких-то девок? – рычит он, повышая голос. Лицо его потемнело, глаза сузились. – Я сюда приехал за своими бабками, понял? – Он вскочил и бахнул кулаком по столу так, что подпрыгнула пепельница. – Мне нужны мои деньги!
– Простите, Александр Викторович, – растерянно пробормотал Кузьмин, изображая испуг. Хотя тоже нахмурился. Ему, человеку, повидавшему жизнь, тертому калачу, такая грубость со стороны «молодого барина» была очень неприятна. Я видела, как дернулся его кадык. Приходилось терпеть, проглатывать обиду, чтобы добиться своей цели. – Но давай, пацан, ты орать тут на меня не будешь, – вдруг он изменил тон на угрожающий и перешел на «ты». Голос стал низким, стелящимся, как перед ударом.
– Что ты сейчас сказал? – прошипел Любимов. Он даже не повысил голос, но в этом шипении было столько яда, что мне стало не по себе.
– Что слышал, – ответил Кузьмин, не отводя взгляда. – Ты мне тут понты не колоти, мал ещё! Мы с твоим папашей такие дела проворачивали, когда ещё в пелёнки гадил! Забыл, у кого на счетах твоё бабло? Да я, если захочу, сегодня же потрачу всё, и ты без штанов останешься! Что, думаешь, от папаши избавился, королем стал, принц недоделанный?!
Повисла пауза. Даже в минивэне, где было душно и тесно, я почувствовала, как воздух наэлектризовался. Оператор замер, Олег подался вперед. На экране Любимов стоял, глядя на Кузьмина в упор. Казалось, прошла целая вечность.
В следующее мгновение случилось то, чего никто не ожидал. Ни я, ни Света, ни, кажется, сам Кузьмин. Разве парни из спецслужб, поскольку нервы у них стальные и они, наверное, видели и не такое. Александр медленно, почти лениво, встал, сунул руку внутрь пиджака и вытащил оттуда пистолет. Маленький, черный, блестящий под лампами дневного света. Откуда он взял его здесь, в России, было совершенно непонятно. Уж точно не провез с собой из Испании – контроль на границе жесткий. Значит, здесь кто-то передал. То есть у него есть сообщники. Получается, всё сложнее, чем мы думали.
Наставив оружие на Кузьмина, Любимов сказал жестко, чеканя каждое слово:
– Не тявкай, старый пёс, иначе пристрелю. Думаешь, я просто так завалил своего папашу, чтобы тут слушать твой лай? Нет! Я сделал это затем, чтобы забрать то, что причитается мне по праву, как его сыну. Но папенька мой был полный муфлон, он решил, что какая-то девка, его родственница, дороже единственного сына. Кто она ему? Внучка? Да наплевать. Я грохнул его, могу прямо сейчас и тебя завалить. Так что говори, где мои бабки и как мне их получить!
У меня внутри всё похолодело. Он сказал это. Признался. Прямо сейчас, на камеру, при свидетелях. Я смотрела на экран и не верила своим ушам. Этот холеный красавчик с часами от Cartier только что собственноручно подписал себе приговор. Кузьмин замялся, переваривая сказанное. Видно было, что даже его, тертого калача, проняло – слишком уж спокойно Любимов говорил об убийстве родного отца.
В этот момент всё и случилось.
Дверь в кабинет вылетела с таким грохотом, что я подскочила на сиденье. Спецназ ворвался в помещение – черные фигуры, маски, автоматы – и за считанные доли секунды повалил Любимова на пол, выбив оружие из его рук. Пистолет отлетел в угол.
– Что за ерунда! Я гражданин Испании! – орал он, пытаясь вырваться, но парни в черном даже не слушали. Один профессионально заломил руку, второй навалился сверху. Рывком поставили на ноги, стянули запястья за спиной наручниками, и через мгновение на его голову уже накинули черный мешок. Картинка, от которой у меня самой перехватило дыхание. Любимов, еще минуту назад чувствовавший себя хозяином положения, теперь походил на беспомощный куль.
Его вывели на улицу. Следом отправили, только без мешка, Степана Кузьмина. Он шел сам, но вид имел помятый – то ли от разговора, то ли от осознания, что его роль в этом спектакле сыграна и занавес опустился.
Мы вышли из машины. Воздух показался невероятно свежим после душного, напичканного электроникой нутра минивэна. Я стояла, запрокинув голову, и глубоко дышала, чувствуя, как к лицу приливает кровь. В ушах шумело.
Переговорив с коллегами, к Николаю подошел тот самый подполковник по имени Олег. Легкий, подтянутый, с заметно довольным выражением лица. Протянул руку, пожал его ладонь в ответ и улыбнулся широко:
– Поздравляю, дружище. Взяли мы этого упыря.
– Отлично! – Николай сиял. – А что насчет тех двоих, его подельников, которые в Европу укатили?
– С ними тоже всё в порядке. Интерпол принял их. Дальше будем расследовать, что они ещё успели натворить. – Олег понизил голос, но я все равно слышала: – По секрету тебе скажу: этот Кузьмин – очень непрост, простым лишь выглядит. За ним много всяких преступлений, но рассказывать о них, прости, не имею права.
– А что насчет денег на счету компании «Стройматериалы»? – спросил Николай, понижая голос в тон собеседнику.
– Ты знаешь, самое странное… – Олег посмотрел на нас со Светой мельком и потянул нашего провожатого за рукав в сторону. Они отошли шагов на десять и продолжили беседовать уже совсем тихо, почти шепотом. Я видела, как Николай кивал, как хмурился Олег, как жестикулировали оба.
Потом Оболенский вернулся один. Подошел ко мне, глядя с той самой улыбкой, от которой у меня обычно теплело на душе.
– Ну, Елена Берёзка, – сказал он, – у меня для тебя чудесная новость.
Я замерла в ожидании. Сердце почему-то заколотилось быстрее.
– Какая?
– Поедем куда-нибудь поедим, очень есть хочется!
Я сначала опешила, а потом улыбнулась. Вот же… Ну точно, мужик. После всех этих спецопераций, признаний, задержаний и мешков на головах – самое важное для него поесть. Они со Светой уже спешили к машине, причем сестра тоже улыбалась, видно, новости и в самом деле были очень хорошими. Я тороплюсь за ними, едва поспевая. Ишь, как припустили! Словно две лошадки в одной упряжке. Николай чуть придерживает Свету за локоть, она что-то говорит ему на ходу, он поворачивает голову и слушает с таким вниманием, будто от ее слов зависит чья-то жизнь.
Смотрю на них и думаю: у этих двоих точно получится прекрасная семейная жизнь. Вон как идут – шаг в шаг, плечом к плечу, даже дышат вроде синхронно. Им хорошо вдвоем, это видно невооруженным глазом. А мне? Наверное, тоже хорошо. Катя в безопасности. Любимов задержан. Кузьмин, каким бы он «непростым» ни был, тоже отправится куда следует. И, может быть, теперь, когда все это закончилось, я наконец смогу выдохнуть.
Сажусь в машину, на заднее сиденье. Спереди уже галдят Николай со Светой, обсуждая, куда поехать. Предлагают то шашлычную, то пиццерию, то какой-то новый ресторан на набережной.
– Лен, а ты что хочешь? – оборачивается ко мне Света.
– Мне без разницы, – улыбаюсь я. – Главное, чтобы кормили.
Машина трогается. В салоне тепло и уютно, негромко играет радио. За окном проплывают осенние городские улицы, люди, машины, деревья. Обычная жизнь. Которая, оказывается, может быть такой хрупкой. Я откидываюсь на спинку сиденья и закрываю глаза. Голова гудит от пережитого. Но внутри – странное, почти забытое чувство. Кажется, это называется покой.