РАССКАЗ. ГЛАВА 2.
Пыль оседала медленно, тяжело, как будто тоже не хотела расставаться с родным подворьем.
Солнце поднялось уже высоко, и день обещал быть знойным, но Волоховы этого уже не замечали. Они шли по проселку прочь от деревни, и с каждым шагом дом становился все меньше, все неразличимее, пока не превратился в серую точку на краю земли.
Тихон шагал впереди, не оборачиваясь.
Широкие плечи его сгорбились, словно он нес на них неподъемную ношу, и в этой сгорбленности было что-то такое, отчего у Лидки сжималось сердце.
Никогда она не видела отца таким — сломленным, молчаливым, чужим.
Мария вела за руку Гордея. Мальчишка сначала пытался вырываться, оглядываться, кричать, что он забыл своего деревянного коня, что без коня нельзя, но потом затих, только шмыгал носом и утирал слезы кулаком.
Грязные разводы оставались на щеках, но мать не замечала — она сама плакала, тихо, беззвучно, и слезы капали на пыльную дорогу и тут же высыхали.
Бабка Лукерья шла последней, опираясь на палку.
Ноги ее, и без того больные, совсем отказывались слушаться, но она не жаловалась.
Только губы ее шевелились беззвучно — то ли молитву читала, то ли прощалась с каждым деревом, с каждым придорожным камнем.
— Тять, — позвал Гордей тоненьким голосом, когда деревня скрылась за поворотом.
— А куда мы идем?
Тихон не ответил. Он и сам не знал, куда они идут.
— К людям добрым, сынок, — ответила за него Мария, прижимая мальчика к себе.
— Найдется где приклонить голову.
— А домой мы вернемся? — не унимался Гордей.
- Там же все наше осталось.
Никто не ответил.
Только жаворонок в вышине заливался своей бесконечной песней, равнодушный к человеческому горю.
*****
К полудню жара стала невыносимой. Дорога вилась через поля, где уже наливалась рожь, золотая, тяжелая, готовая к жатве.
Только теперь это была не их рожь. Чужая. Ничья.
Колосья клонились к земле, словно кланялись проходящим мимо людям, но Волоховы не смотрели на них — слишком больно было видеть этот хлеб, который они не будут убирать.
— Привал, — коротко бросил Тихон и первым опустился на траву у обочины.
Мария развязала узелок — все, что успела схватить в доме: краюха хлеба, несколько вареных картофелин, луковица да горсть соли в тряпице.
Еды было мало, на один раз, но никто не жаловался.
Ели молча, глядя в разные стороны.
Бабка Лукерья отщипнула крошечный кусочек хлеба, пожевала беззубым ртом и спрятала остальное обратно в платок.
— Ты чего, мать? — спросил Тихон.
— Детям пригодится, — ответила она коротко.
— Дорога долгая.
Тихон хотел возразить, но осекся. Мать права.
Дорога действительно могла оказаться долгой.
Очень долгой.
Лидка сидела чуть поодаль, обхватив колени руками, и смотрела на лес, темневший на горизонте.
Тот самый лес, где она два дня назад нашла Алексея.
Как давно это было! Словно в другой жизни.
В той жизни, где было утро, роса, земляника и глупая девичья доверчивость.
— Лидка, — окликнула ее мать. — Поешь, доченька.
— Не хочу, мам, — ответила она, не оборачиваясь.
Мария вздохнула и переглянулась с Тихоном. Оба понимали, что творится в душе у дочери, но слов для утешения не находилось. Да и какие тут слова?
****
К вечеру небо на западе начало тяжелеть, наливаясь свинцовой синевой. Оттуда потянуло прохладой, а потом и ветерком, который шевелил пыль на дороге и гнул верхушки придорожных берез.
— Гроза будет, — сказала бабка Лукерья, принюхиваясь по-стариковски. — Надо бы укрыться где.
Но где укрыться в чистом поле? Впереди, правда, виднелась какая-то рощица, и Тихон прибавил шагу, увлекая за собой семью.
Первые капли упали, когда они добрались до опушки.
Крупные, тяжелые, они оставляли темные следы на пыльной дороге и пахли свежестью и озоном.
А через минуту небо разверзлось, и хлынул ливень — настоящий, летний, с грозой и ветром, который гнул деревья чуть ли не до земли.
Волоховы забились под разлапистую старую ель, надеясь, что густые ветви укроют их от дождя.
Но дождь находил щели, тек за воротник, холодный и противный, заставляя вздрагивать и жаться друг к другу.
Гордей прижимался к матери и тихонько плакал — не от страха даже, а от какой-то вселенской обиды, которую не мог высказать словами.
— Ничего, сынок, — шептала Мария, гладя его по мокрой голове. — Ничего. Переждем.
Гроза не вечная.
Молния полоснула по небу так близко, что на мгновение стало светло как днем, и следом грохнул гром — оглушительно, страшно, будто само небо раскололось надвое.
Лидка вздрогнула и невольно прижалась к отцу.
Тихон обнял ее за плечи — впервые за этот долгий день.
Рука у него была тяжелая, мозолистая, но такая родная, что у девушки защипало в глазах.
— Ничего, дочка, — глухо сказал он. — Прорвемся.
Мы Волоховы.
Нас голыми руками не возьмешь.
В этих словах не было уверенности — была только отчаянная решимость не сдаваться.
Но Лидке и этого хватило.
Она уткнулась лицом в отцовское плечо и зажмурилась, позволяя дождю и слезам смешаться на щеках.
****
Гроза прошла так же внезапно, как и началась. Тучи уползли дальше, открывая чистое, промытое небо, на котором уже загорались первые звезды.
Воздух стал прозрачным, звонким, пахло мокрой травой и хвоей.
Волоховы выбрались из-под ели, мокрые, продрогшие, но живые.
Где-то в роще заливался соловей, и песня его была такой прекрасной, такой нежной, что Лидке показалось на миг — ничего страшного не случилось, все это дурной сон, и сейчас они пойдут домой, и будет теплая печка, и мать поставит на стол парное молоко...
Но дом был далеко. А впереди была только ночь и неизвестность.
— Надо костер разводить, — сказал Тихон, стуча зубами.
— Согреваться.
Простынем ведь все.
Мужчина он был хозяйственный, даже в такой беде не растерялся. Насобирал сухих веток под деревьями, нащипал бересты, и скоро маленький огонек весело заплясал на поляне, отгоняя тьму и сырость.
Волоховы сидели вокруг костра, тесно прижавшись друг к другу, и смотрели на огонь.
Языки пламени лизали сучья, взлетали искрами к звездному небу, и в этом огне было что-то древнее, успокаивающее.
Бабка Лукерья протянула к огню свои натруженные руки.
— Огонь — он живой, — сказала она тихо. — Он очищает.
Помните, дети: что ни делается — все к лучшему.
Может, и нас Господь через это испытание ведет к чему-то светлому.
— К светлому, мать? — горько усмехнулся Тихон. — Все, что нажили, отобрали.
Дом отняли. Скот. Землю.
Куда ж светлее?
— А ты не ропщи, — строго сказала старуха. — Ропот — грех.
Живы остались, и то ладно.
И дети при нас.
И внуки. А дом... дом отстроить можно. Была бы земля под ногами да руки.
Тихон промолчал.
Мария вздохнула. Лидка смотрела на огонь, и в глазах ее отражались искры.
— Бабушка, — подал голос Гордей, который уже задремывал у матери на коленях.
— А мы теперь бродяги?
Все вздрогнули от этого детского вопроса. Такого простого и такого страшного.
— Нет, сынок, — ответила Мария, сглатывая комок в горле. — Мы не бродяги. Мы... мы путешественники. В новую жизнь идем.
— А там будет дом? — сонно спросил мальчик.
— Будет, — твердо сказал Тихон. — Обязательно будет.
Я слово даю.
И в голосе его вдруг появилась та самая сила, которую все так ждали. Волоховский дух, который ничем не сломить.
*****
Ночь опустилась на землю черным покрывалом, усыпанным звездами. Костер прогорел, оставив после себя горку теплых углей, возле которых и устроились на ночлег Волоховы. Спали вповалку, тесно, согревая друг друга дыханием.
Только Лидка не спала.
Она лежала на спине, глядя в небо, и думала. О том, как неправильно устроен мир. О том, что доброта и доверчивость могут обернуться бедой. О том, что люди, которых ты считаешь своими, вдруг оказываются чужими.
И о синих глазах, которые смотрели на нее с такой мукой.
— Подлец, — прошептала она в темноту. — Зачем?
Но звезды молчали. Только где-то далеко в лесу ухнула сова, и этот звук прокатился эхом над спящей рощей, над притихшей дорогой, над людьми, у которых не осталось ничего, кроме друг друга.
А на востоке уже начинал заниматься рассвет — новый день, новая дорога, новая жизнь. Какая она будет — никто не знал. Но Волоховы встретят ее вместе. Потому что они — Волоховы. Потому что вместе — сила.
И когда первые лучи солнца тронули верхушки деревьев, Лидка наконец закрыла глаза.
Сон пришел сразу, глубокий и черный, без сновидений. Последней мыслью перед тем, как провалиться в небытие, была странная, неожиданная: "А яичек-то сколько рыжуха нанесла..."
И улыбка тронула ее губы — в первый раз за этот бесконечный, страшный день.
****
Ночь растаяла незаметно, как утренний туман над рекой.
Первым проснулся Тихон — привычка вставать с зарей въелась в него намертво, хоть и не было теперь ни хозяйства, ни скотины, ни спешных дел.
Лежал с открытыми глазами, смотрел, как небо на востоке светлеет, наливаясь сначала бледной зеленью, потом розовым, а там и золотом заиграло.
Где-то неподалеку запела птица, ей ответила другая, и через минуту весь лес звенел многоголосым хором, приветствуя новый день.
Тихон сел, растирая затекшую шею. Оглядел своих: мать спала, подложив под голову узелок, Лидка притулилась к ней, Гордей зарылся носом в материн подол, Мария даже во сне обнимала сына.
Лица у всех осунувшиеся, бледные, с темными кругами под глазами.
А ведь красавицами были когда-то его бабы — мать, жена, дочь.
И остались, конечно, но горе свое дело сделало: прибавило морщин, осушило румянец.
— Вставайте, родные, — негромко позвал Тихон. — Солнышко встает, путь держать надо.
Поднялись не сразу, с кряхтеньем, с тяжелыми вздохами.
Бабка Лукерья долго разгибала спину, держась за поясницу, и лицо ее было серым от боли.
— Погоди, мать, — остановил ее Тихон. — Я сейчас костер разожгу, согреемся хоть.
Но костер разводить не пришлось — от ночного костра остались теплые угли, и Мария быстро раздула огонь, поставила над ним котелок с водой, заваренной сухой травой, что бабка собирала прошлым летом.
Ели опять вчерашнее — хлеб, картошку, луковицу.
Мало, но голод не так чувствовался, когда внутри пустота от горя.
Гордей жевал молча, глядя на муравья, который тащил соломинку по коре упавшего дерева.
Муравей справлялся, хоть ноша была больше его в несколько раз.
— Тять, — спросил вдруг мальчик. — А мы как этот муравей?
Тащим свою жизнь?
Тихон поперхнулся, Мария всплеснула руками, а бабка Лукерья перекрестилась.
— Господь с тобой, дитятко! — воскликнула она. — Откуда слова такие?
— Сам придумал, — пожал плечами Гордей. — Он ведь не бросает, тащит. И мы не бросим, да?
Лидка посмотрела на брата с удивлением. В семь лет такие мысли — неспроста. Видно, горе и детей делает старше.
— Не бросим, — твердо сказал Тихон и поднялся. — Собирайтесь. Пора.
****"
Дорога вилась через перелески, через поля, через маленькие речушки, где пришлось переходить вброд, поднимая одежду выше колен.
Вода была холодная, но бодрящая, и Гордей даже развеселился, брызгаясь и ловя ладонями мелких рыбешек.
— Гляди, тять, рыба! — кричал он. — Лови!
— Не до рыбы нам, сынок, — улыбнулся впервые за два дня Тихон.
— Пусть живет.
К полудню вышли к большой дороге — не проселок, а настоящий тракт, широкий, накатанный, со следами тележных колес.
Вдали показался обоз — несколько подвод, груженных сеном, медленно ползли навстречу.
Тихон шагнул на обочину, пропуская, но когда первая подвода поравнялась с ними, поднял руку:
— Бог в помощь, люди добрые!
Возчик, бородатый мужик в рваной шапке, придержал лошадь.
— И вам не хворать, — ответил он, оглядывая странную компанию. — Откуда путь держите?
Не похожи на бродяг.
— Мы и не бродяги, — ответил Тихон. — Волоховы мы, из-под Заречья. Раскулачили нас. Идем куда глаза глядят.
Мужик крякнул, почесал бороду.
— Слышал я про это. Теперь многие идут.
Сами-то откуда?
— С хуторов, — ответил Тихон. — А вы, дед, куда?
— В город, милок, в город. Сено продавать.
А вы в город-то хоть?
— А там что? — насторожился Тихон.
— Да ничего хорошего, — махнул рукой возчик.
— Голодно там, работы нет.
Вон, поговаривают, за Уралом земли много, и принимают там охотно. Переселенцев зовут.
— За Уралом? — переспросила Мария. — Это ж сколько идти?
— Месяца два, поди, — равнодушно ответил мужик. — А может, и больше. Ну, бывайте. С Богом.
Он тронул вожжи, и подвода покатила дальше, поднимая пыль.
Волоховы стояли на обочине и смотрели вслед. За Урал... Два месяца пути.
А что их ждет там?
— Пойдем, тять? — тихо спросила Лидка.
Тихон молчал. Потом повернулся к матери:
— Мать, выдюжишь?
Бабка Лукерья оперлась на палку, посмотрела на дорогу, уходящую в бесконечность.
— А куда денешься? — ответила просто. — Не помирать же здесь. Пойдем, Тихон. Где наша не пропадала.
****
До вечера прошли еще верст десять. Ноги гудели, плечи ныли от узелков, но никто не жаловался.
Только Гордей к вечеру захромал — натер ногу, видно, непривычный к долгой ходьбе в лаптях.
Мария перевязала ему ступню тряпицей, и пошли дальше, медленнее.
Природа вокруг менялась. Леса становились гуще, попадались овраги, поросшие орешником, и ручьи, журчащие по камням. Воздух пах прелью и грибами — осень была не за горами, хотя дни стояли еще теплые.
К закату вышли к небольшой деревушке — дворов пятнадцать, не больше. Избы темнели бревнами, крытые соломой, кое-где горели огоньки.
— Давай попросимся на ночлег, — предложила Мария. — Дети вымотались совсем.
Тихон постучал в крайнюю избу. Долго никто не открывал, потом заскрипела дверь, и на пороге показалась старуха — худая, высокая, с клюкой.
— Кого Бог послал? — спросила она неприветливо.
— Пустите переночевать, бабушка, — поклонился Тихон. — Мы не бродяги, волоховские мы.
Раскулачили, идем куда глаза глядят. Дети вот, мать старая...
Старуха вгляделась в лица, помолчала.
— Заходите, — сказала наконец. — Место не боярское, все поместимся.
В избе было тесно, но чисто.
Пахло хлебом и сушеными травами. Хозяйка, которую звали теткой Агафьей, поставила на стол чугунок с картошкой, нарезала хлеба, налила молока в крынку.
— Ешьте, — коротко бросила. — Завтра подумаем, что дальше.
Волоховы ели молча, жадно. Давно не пробовали такой простой, домашней еды.
Гордей чуть не подавился, торопясь, и Мария шлепнула его по затылку:
— Не спеши, сынок. Никто не отнимет.
После ужина уложили детей на полати.
Гордей уснул мгновенно, бабка Лукерья задремала тут же, сидя у стола.
А взрослые сидели при лучине, разговаривали с Агафьей.
— Давно одна живешь? — спросила Мария.
— Да уж год, как сына забрали, — глухо ответила старуха. — В Красную Армию взяли, да и сгинул где-то. Не пишет. А сноха с внучкой в город подалась, там, говорит, легче. А мне куда?
Здесь родилась, здесь и помру.
Она помолчала, поправила лучину.
— А вы и вправду на Урал надумали? Там, говорят, земли много, но и холода лютые.
И люди чужие.
— А здесь свои? — горько усмехнулся Тихон. — Свои же и раскулачили. Сосед Митька, забулдыга, теперь в нашем доме живет.
Агафья покачала головой:
— Времена, что ж... Времена такие. Все перемешалось. Но вы держитесь, люди. Держитесь.
Авось и выглянет солнышко.
****
Лидка не спала.
Лежала на полатях, смотрела в темный потолок, слушала разговоры взрослых. Мысли путались, усталость валила с ног, но сон не шел. Вспоминался лес, земляничная поляна, синие глаза. И то, как он стоял у калитки, не подняв головы.
«Почему?» — в который раз спросила она у темноты.
Темнота молчала. Только где-то за стеной скреблась мышь, да ветер шуршал соломой на крыше.
Вдруг за окном послышался шорох. Кто-то прошел мимо избы, остановился.
Лидка замерла. Шаги удалились, потом вернулись.
Кто-то ходил под окнами.
Тихон тоже услышал.
Встал, подошел к окну, выглянул в щелку между занавесками.
— Кто там? — шепотом спросила Мария.
— Не видать, — так же тихо ответил Тихон. — Темно.
Может, собака.
Но Лидка знала — не собака. Слишком тяжелые шаги, слишком медленные. Человек.
Она хотела сказать отцу, но почему-то промолчала. Сердце колотилось где-то в горле, предчувствие сжало грудь.
— Спи, дочка, — сказала Мария, заметив, что она не спит. — Утро вечера мудренее.
Лидка закрыла глаза, но долго еще лежала без сна, прислушиваясь к ночным звукам.
А под утро, когда уже начало светать, ей показалось, что кто-то положил что-то на подоконник снаружи. Легкий стук, и все.
Она не решилась встать и проверить. Уснула только под утро, когда петухи уже заорали за околицей.
***
Утром, когда Волоховы собрались в дорогу, Агафья вынесла им узелок с едой — хлеб, сало, вареные яйца.
— Берите, — сказала сурово. — Пригодится.
А за ночлег не надо, я не за тем пускала.
Тихон поклонился в пояс:
— Спасибо, добрая женщина. Век не забудем.
— Идите с Богом, — перекрестила их Агафья.
— Авось свидимся.
Уже выходя за калитку, Лидка обернулась и посмотрела на окно, под которым ночью кто-то ходил. На подоконнике, прижатое камнем, лежало что-то белое.
Она подошла, взяла в руки — небольшой холщовый мешочек. Развязала тесемки — внутри оказалась горсть серебряных монет и записка, нацарапанная карандашом на обрывке бумаги:
«Прости. Я не мог иначе. Возьми, пригодится. Алексей».
Лидка замерла.
Руки задрожали, в глазах защипало. Она оглянулась — никого. Только пыльная дорога уходила вдаль, да жаворонки пели в вышине.
— Лидка, ты чего? — окликнула мать. — Идем.
Девушка сунула мешочек за пазуху, спрятала записку в карман и, ничего не сказав, догнала своих.
Она не знала, простила ли.
Но знала одно: этот мешочек она сохранит. Как память. Как напоминание о том, что люди бывают разными. И что даже в самой черной тьме может теплиться огонек.
Солнце поднималось над лесом, обещая новый день.
Волоховы шли по дороге на восток, туда, где за горизонтом начиналась неизвестность.
А позади оставалась деревня, где кто-то всю ночь ходил под окнами, не решаясь постучать.
Впереди была новая глава их жизни. Какая — никто не знал. Но они шли. Шли вместе. А значит, все будет хорошо.
Иначе и быть не может.
. Продолжение следует.
Глава 3