Предыдущая часть:
Василиса вошла в дом. Внутри оказалось неожиданно светло и уютно. Чистые половички на полу, на стенах — старые фотографии в рамках, в воздухе — пряный аромат сушёных трав. В углу, у широкого окна, выходящего в сад, сидел молодой парень. На вид ему было около двадцати пяти. Светлые, коротко стриженые волосы, открытое лицо, добрые, чуть усталые глаза и крепкие плечи, которые выдавали в нём человека физического труда. Но сидел он в инвалидной коляске, а рядом, прислонённые к стене, стояли тяжёлые металлические костыли.
— Знакомься, дочка, это мой внук, Ильюша, — с бесконечной нежностью проговорила Таисия Петровна, подходя к парню и легко поглаживая его по голове. — А это, Илья, та самая девушка с рынка, про которую я тебе говорила. Жена того самого Егора. Хотя, судя по чемодану в её руках и по лицу, — она кивнула на вещи Василисы, — жена уже, поди, бывшая.
Илья внимательно, но без тени осуждения или насмешки, посмотрел на гостью. В его взгляде читалось глубокое, выстраданное понимание чужой боли и беды.
— Здравствуйте, — произнёс он приятным, низким баритоном. — Присаживайтесь, не стойте. Бабушка мне всё подробно рассказала о вашей встрече на рынке. Мы вас ждали.
— Я ничего не понимаю, — Василиса опустилась на предложенную табуретку и машинально обхватила ладонями горячую кружку с душистым чаем, которую поставила перед ней хозяйка. — При чём здесь мой муж? Откуда вы его знаете? И при чём тут камера?
Лицо Ильи мгновенно омрачилось, стало жёстким и печальным.
— Знаю я его, — глухо произнёс он. — Ещё как знаю. Три года назад я работал в его строительной компании. Монтажником-высотником. Мы тогда строили элитный жилой комплекс на набережной, помните, наверное, «Берег» его скандальный. Егор, ваш муж, тогда страшно торопился со сдачей объекта, чтобы премию получить. Он экономил на всём, на чём только можно: на материалах, на страховке для рабочих, на качестве строительных лесов. А в один день эти леса, на которых я стоял, просто рухнули.
Василиса ахнула и прикрыла рот ладонью, чувствуя, как кровь отливает от лица.
— Я полетел вниз с высоты третьего этажа, — продолжал Илья, устремив неподвижный взгляд в окно, словно видел там тот страшный день. — Позвоночник, слава богу, уцелел, но тазобедренный сустав и ногу мне раздробило в мелкую крошку. Пока ехала скорая, пока я в шоке лежал, ко мне подошёл Егор. Он умолял меня, чуть ли не на коленях стоял, плакал почти. Говорит: «Илья, не губи меня, пожалуйста. Если оформят как производственную травму, на меня уголовное дело заведут, фирму закроют, я сяду. Скажи врачам, что ты дома с крыши сарая упал. А я тебе, клянусь, оплачу лучших хирургов, поставлю самый дорогой сустав, бегать будешь, как новенький. И ещё сверху компенсацию огромную выплачу».
— И вы... вы поверили ему? — прошептала Василиса, хотя ответ уже знала наперёд.
— Поверил, — горько усмехнулся парень, и в этой усмешке было столько боли, что у Василисы защемило сердце. — Молодой был, доверчивый. Пожалел его, дурак, подумал, что человек просто ошибся и хочет всё исправить. Оформил как бытовую травму.
— А что же Егор? — спросила Василиса, хотя за годы жизни с этим человеком она уже научилась предугадывать его поступки.
— А он оплатил мне неделю в обычной палате городской больницы, притащил корзину с фруктами, улыбнулся на прощание и исчез, — голос Ильи дрогнул. — Перестал брать трубку, номер, видимо, сменил. А когда я через пару месяцев пришёл на костылях в его офис, охрана просто не пустила меня на порог. Сказали: «Не велено пускать». Качественный сустав я, сами понимаете, не получил. Мне поставили самый дешёвый, отечественный, который нам по квоте положен. А он у меня не прижился. Началось жуткое воспаление, потом повторная операция, удаление... И вот, — он развёл руками, обводя коляску, — результат.
Таисия Петровна, стоявшая рядом, тяжело вздохнула и кончиком фартука промокнула набежавшую слезу.
— Квоту нам на повторную операцию и на хороший, импортный эндопротез не дают, — сказала она глухо. — Говорят, случай не наш, не по профилю, и вообще денег нет. Вот и торгую теперь на рынке цветочками своими, да пенсию складываю по копеечке. Копим с Илюшей на платную клинику. Очень уж хочется внука на ноги поставить, пока я сама ещё жива и хожу.
У Василисы сердце сжалось в тугой, болезненный комок. Слёзы сами собой покатились по щекам.
— Господи, какой ужас... — прошептала она. — Какая же это подлость, какая низость!
— Будет тебе плакать, милая, слезами тут не поможешь, — Таисия Петровна ласково погладила её по спине. — Ты слушай дальше. Неделю назад Илюша поехал в торговый центр, на коляске, воздухом подышать, и увидел там твоего Егора.
— Да, — кивнул Илья. — Он стоял у витрины магазина электроники и покупал какую-то дорогую технику. Я подъехал к нему поближе и говорю: «Здравствуйте, Егор Викторович. Узнаёте меня?» А он посмотрел на меня так, брезгливо, будто на насекомое какое, достал из бумажника сторублёвую купюру, бросил мне на колени и сказал: «Шёл бы ты, парень, работать, а не по магазинам побираться, инвалид». Он меня даже не узнал, представляете? А может, и узнал, но сделал вид.
— Я как услышала этот рассказ, у меня сердце чуть из груди не выпрыгнуло, — продолжила бабушка. — А на следующий день ты на рынке фотографию эту уронила. Я как глянула на лицо, так сразу его и признала. Илья мне его и по рассказам описал, и в газетах местных его фотографии были, когда он там с каким-то чиновником ручку жал. Я сразу поняла, что камеру эту он для тебя купил, чтобы следить. Вот и решила открыть тебе глаза, сказать, что цветок на стене висит. Думала так: если ты такая же змея подколодная, как и он, не поймёшь моих слов, мимо пройдёшь. А если душа в тебе живая осталась — разберёшься, что к чему.
— Спасибо вам, — Василиса подняла на них заплаканные, но уже не такие растерянные глаза. — Спасибо вам огромное. Если бы не вы, я бы, наверное, так и жила в неведении. Подписала бы какие-нибудь бумаги на дом, и лишилась бы единственного, что у меня осталось от мамы. Вы меня спасли.
— Ну вот и славно, — улыбнулась сквозь слёзы Таисия Петровна. — Теперь ты, дочка, всё знаешь. Живи теперь своим умом, ни на кого не оглядывайся. И самое главное-то, что я тебе скажу: оставайся всегда человеком, несмотря ни на что. Это самое трудное, но и самое важное.
Следующий месяц стал для Василисы суровым, но по-своему ценным испытанием, настоящей школой выживания в условиях, к которым она совершенно не была готова. Суд по разводу назначили на конец мая, и эта дата маячила где-то впереди, как далёкий финишный флаг. Егор, окончательно убедившись, что жена не блефовала, а действительно подала заявление и съехала, действовал по знакомому сценарию: он заблокировал все банковские карты, к которым Василиса имела доступ, лишив её даже тех жалких остатков, что были на счетах. Но Василиса, вопреки его ожиданиям, не сломалась. Она заранее оплатила койку в хостеле на месяц вперёд из тех денег, что успела скопить, и с утра до вечера искала хоть какую-то работу. Без диплома о высшем образовании, который так и пылился где-то в квартире Егора, и с пятилетним перерывом в трудовом стаже её брали неохотно, везде крутили пальцем у виска. Так что самой первой, но зато честной работой Василисы стала служба курьером в пиццерии.
— Василиса, тут срочный заказ на Лесную улицу, пять пицц, собери и дуй побыстрее! — крикнул администратор, нервно поглядывая на часы. — Там клиент, говорят, скандальный, если опоздаем — жалобу накатает.
Василиса молча надевала огромный, тяжеленный терморюкзак, который тут же пригибал её к земле, и бежала на остановку, молясь, чтобы автобус пришёл вовремя. В один из дней она перепутала адреса в элитном коттеджном посёлке и, запыхавшись, нажала кнопку звонка у массивных кованых ворот. Ей открыл высокий, хмурый с виду мужчина в дорогом спортивном костюме.
— Здравствуйте, ваша пицца, — выдохнула Василиса, с трудом удерживая гору коробок.
Мужчина удивлённо поднял бровь и окинул её недоумённым взглядом.
— Я, девушка, вообще-то суши заказывал. Из другого ресторана.
И в ту же секунду из-за его ног, радостно тявкнув, выскочил огромный, просто гигантский дог. Слюнявый, лопоухий пёс, виляя хвостом так, что, казалось, сейчас взлетит, с разбегу прыгнул передними лапами прямо на рюкзак Василисы. Не удержав равновесия под тяжестью груза и собаки, она охнула и мешком плюхнулась на аккуратно подстриженный газон. Коробки с пиццами с грохотом разлетелись в разные стороны и их содержимое живописно вывалилось прямо на траву.
— Ой, мамочки! — только и успела выдохнуть Василиса, в ужасе закрывая лицо руками и ожидая, что огромный пёс сейчас накинется на неё.
Но дог, проигнорировав и её, и хозяина, с нескрываемым восторгом принялся увлечённо слизывать расплавленный сыр и колбасу прямо с травы, довольно повизгивая. Мужчина, который секунду назад выглядел суровым, вдруг громко и совершенно искренне расхохотался.
— Ну всё, — сказал он, отсмеявшись и вытирая выступившие слёзы. — Суши отменяются, раз Бурбон сделал свой царский выбор в пользу пиццы. Девушка, вы как? Сильно ушиблись?
Он быстро подошёл и галантно, но крепко помог ей подняться, отряхивая прилипшие к пальто травинки.
— Вы уж простите моего оболтуса, — кивнул он на пса, который теперь самозабвенно доедал остатки ужина. — Давайте я вам испорченный заказ оплачу, иначе начальство вас живьём съест, я таких ситуаций насмотрелся.
Клиент не только отдал стоимость всех пяти пицц, но и дал щедрые чаевые, которые превышали её дневной заработок раза в три. Василиса шла тогда от его коттеджа к остановке и впервые за долгое время улыбалась самой себе. Она зарабатывала сама, честно, своим трудом, и даже такая мелочь, как случайные чаевые, наполняла её неожиданной гордостью. Но вечером, когда ноги гудели от усталости, а спина ныла от тяжёлого рюкзака, она не позволяла себе отдыхать. Она брала дополнительные заказы на клининг — мыла офисы после закрытия, драила полы, протирала пыль, натирала до блеска мебель. Каждый заработанный рубль она тщательно складывала в свой старенький кошелёк, в котором больше не было фотографии Егора. Это были её деньги, её независимость. Никакой домашней шкатулки больше не существовало.
В один из таких поздних вечеров, стоя на коленях с мокрой тряпкой в руках посреди пустого, холодного офисного кабинета, Василиса вдруг услышала настойчивую вибрацию телефона. Она взглянула на экран и замерла. Звонила Зинаида Степановна.
— Васечка... деточка, это ты? — раздался в трубке слабый, прерывистый, с трудом узнаваемый голос свекрови.
Василиса замерла, чувствуя, как сердце пропустило удар. С того самого дня, как она ушла, они не общались. Ей было неловко, стыдно, да и она не сомневалась, что Егор уже успел наговорить матери про неё всяких гадостей, выставив её в самом чёрном свете. Но Зинаида Степановна была, пожалуй, единственным человеком из той прошлой жизни, к кому Василиса сохранила искреннюю, тёплую привязанность. Свекровь тяжело болела, страдала от хронической стенокардии, и именно Василиса последние годы, по своей инициативе, возила её по врачам, следила за приёмом таблеток, сидела в очередях, в то время как Егор лишь откупался дорогими, но равнодушными сиделками.
— Зинаида Степановна, здравствуйте. Что случилось? Вам плохо? — голос Василисы сорвался на тревожный шёпот.
— Васечка... где ты? — с трудом выговаривала женщина, и каждый вздох давался ей с огромным трудом. — Егор говорит, ты сбежала... к какому-то любовнику... У меня сердце... прихватило. Сиделка сегодня не пришла, выходной у неё. Приезжай, умоляю тебя... Не могу свои таблетки найти, в глазах темно...
Василиса, не раздумывая ни секунды, бросила тряпку прямо на пол, пулей вылетела из кабинета, на ходу набирая номер менеджера, чтобы отпроситься. Через полчаса она уже мчалась на другой конец города в переполненном ночном автобусе. Своим старым ключом, который почему-то не выбросила, она открыла дверь квартиры свекрови. Зинаида Степановна лежала на диване в гостиной, неестественно бледная, почти сливаясь с белыми подушками, и судорожно хватала ртом воздух, прижимая руку к груди. Василиса, не тратя времени на расспросы, метнулась к аптечке, которую сама же и собирала месяц назад, прекрасно помня, где и что лежит. Она нашла нужный препарат, налила воды, бережно приподняла голову свекрови и помогла сделать глоток. Затем она села рядом на пол, взяла холодную, морщинистую руку женщины в свои ладони и начала тихо гладить, шепча какие-то успокаивающие слова. Прошло, наверное, минут двадцать, прежде чем дыхание Зинаиды Степановны выровнялось, а щёки тронул слабый румянец.
— Спасибо тебе, девочка моя, — еле слышно прошептала свекровь, медленно открывая глаза. — Ты прости меня, старую дуру, что дёрнула среди ночи. Егор трубку не берёт. Опять, видно, на совещании каком-то допоздна. Васечка... — она с трудом повернула голову и всмотрелась в лицо бывшей невестки. — Что же у вас случилось? Посмотри на себя, на кого ты похожа? Исхудала, бледная, круги под глазами. Егор мне сказал: нашла она себе, говорит, богатого мужчину и сбежала, бросила нас.
Василиса почувствовала, как к горлу подкатывает тугой комок. Все эти недели она держалась, была сильной, не позволяла себе раскисать. Но сейчас, в тишине этой квартиры, перед единственным человеком, который никогда не делал ей больно, плотина прорвалась. Слёзы, которые она так долго сдерживала, хлынули сами собой. Сидя на ковре перед диваном свекрови, держа её за руку, Василиса рассказала всё. Не торопясь, не утаивая деталей. Про вечные унижения, про режим жесточайшей экономии, про скрытую камеру, которую Егор вмонтировал в картину, подаренную самой Зинаидой Степановной. Про Кристину, которую он приводил в их супружескую постель. Про тот циничный план, как он собирался выманить у неё мамин дом в Сосновке и оставить её ни с чем. Она говорила долго, и каждое слово, каждый эпизод выходили наружу вместе с болью, копившейся годами. Зинаида Степановна слушала молча, не перебивая, и с каждым мгновением её лицо каменело всё больше, становясь похожим на застывшую маску. В глазах, которые всегда смотрели на сына с материнским обожанием, впервые появилось выражение невыразимого, леденящего душу ужаса, смешанного с горьким, жгучим стыдом.
— Господи, Боже мой! — выдохнула она наконец, мелко и часто крестясь. — Кого же я вырастила? Кого воспитала? Бездушного, алчного монстра, который по головам идёт, не разбирая дороги. Камеру в мою картину вмонтировал... тебя, такую ласковую, до слёз довёл... А я, слепая дура набитая, всю жизнь гордилась его успехами, считала, что он бизнесмен от Бога.
Свекровь, превозмогая слабость, тяжело поднялась с дивана и села, опираясь на подушки.
— Васечка, а где же ты сейчас живёшь? В общежитии у подруг? У родственников?
— В хостеле, Зинаида Степановна, — тихо ответила Василиса, вытирая слёзы. — На окраине. Там, в общем, прилично, чисто, так что вы не переживайте за меня, всё нормально.
— В хостеле? — голос пожилой женщины дрогнул и зазвенел от едва сдерживаемого гнева. — Моя невестка, которая за мной утку выносила, когда я после инфаркта встать не могла, живёт сейчас в какой-то ночлежке? — Она сжала губы в тонкую нитку. — Ну уж нет, этого я не допущу. Егор думает, что он хозяин жизни, что ему всё дозволено? Посмотрим ещё, как он запоёт, когда я с ним поговорю.
— Зинаида Степановна, умоляю вас, не нужно ругаться с сыном из-за меня, — Василиса сжала её руку. — У нас скоро суд. Я ничего от него не требую, ничего не прошу. Пусть забирает себе всё. Мне нужна только свобода, только чтобы фамилии его больше рядом с моей не было.
— Хм... Суд, говоришь? — свекровь прищурилась, и в этом прищуре вдруг проступило неожиданное, стальное выражение, которое делало её очень похожей на сына. Только хватка её была направлена не на наживу, а на восстановление справедливости. — Когда заседание?
— Через три дня, — прошептала Василиса.
— Хорошо, — кивнула Зинаида Степановна и, притянув к себе бывшую невестку, крепко, по-матерински обняла её. — Иди ко мне, дочка. Дай я тебя обниму. Всё будет хорошо. Я обещаю тебе.
Здание городского суда встретило Василису гулким, холодным эхом шагов и резким, казённым запахом мастики, которой натирали полы. Она пришла в своём стареньком пальто, которое уже не спасало от майского солнца, и потёртых джинсах, сжимая в руках дешёвую пластиковую папку, где лежали паспорт да свидетельство о браке. У неё не было адвоката, не было никаких ходатайств. Она не собиралась претендовать на раздел имущества или на какие-либо другие уступки от мужа. Ей нужна была только одна-единственная печать в паспорте, чтобы навсегда вычеркнуть фамилию Соболева из своей жизни и вернуть свою девичью — Красновская.
Продолжение :